Клуб экстремального отдыха "Мустаг"

Охота на зверя в Горной Шории являлась ведущей отраслью производства с древнейших времен; так говорят нам доступные литературные источники. Уже из сибирских летописей и различных воеводских и казачьих отписок мы узнаем, что в начале XVII в., когда происходило объясачивание шорцев, и позже, Зверовый промысел являлся, очевидно, преобладающим видом производства. Об этом единодушно свидетельствуют все путешественники и исследователи. Из них наиболее ранние сведения из Шории сообщает Георги, который пишет о шорском населении pp. Мрассы и Кондомы и верховья Томи, называя его „абинцами» и „верхь-томскими татарами». „Звериная ловля, — сообщает об абинцах Георги, — есть главное их дело, потому наипаче, что всякая дичина полезна им в рассуждений как шкур, которыми они и подушный свой оклад очищают, так и мяса». Про верхтомских татар он пишет: „Питаются по большей части от звериного промыслу и дикими растениями. Земли же совсем не пашут и потому хлеба не едят». Знаменитый Паллас фиксирует зверовый промысел как главное занятие для родов „карга» и „кобый». Такие же сведения сообщают все позднейшие путешественники и исследователи.

Экономическое обследование шорских хозяйств даже в 1900 г.. дало следующие результаты: на р. Мрассе оказалось занятыми зверовым промыслом 90% хозяйств, а на р. Кондоме 80%. Поэтому можно признать, что в полном соответствии с данными экономического обследования А.Аравийский еще недавно утверждал: „Пушной промысел основное в жизни шорца, обусловливающее экономическое состояние семьи, быт шорца и т. д.». Древность данного занятия для Шории не может вызывать сомнения, ибо охота на зверя является древнейшим типом производства вообще в Саяно-Алтайском нагорье, куда относится и Горная. Шория. О древности охоты здесь говорят прежде всего археологические-памятники. Так, например, раскопки в Минусинской котловине близ горы Афанасьевой, у села Батеней показали, что уже примерно около 4 000 лет тому назад население данной территории занималось охотой. Здесь было найдено значительное количество охотничьих орудий, изготовленных из камня и кости. Каменные орудия сделаны отжимной техникой и отполированы. Из костей диких животных обнаружены кости изюбра и дикого быка. В эту эпоху охотничье производство преобладает, хотя известны и домашние животные (лошадь, бык, овца). Археологический материал из более поздних погребений (погребение близ дер. Андроновой в б. Ачинском округе, погребения на р. Карасу и особенно погребения Минусинской котловины) также убеждает нас в существенном значении охоты в хозяйственной жизни человека, о чем красноречиво свидетельствуют находки орудий охоты и кости диких животных. Особенно ярко это подчеркивают скальные изображения в Минусинской котловине. Охота продолжает играть весьма существенную роль в жизни населения Саяно-Алтайского нагорья и в более поздние времена, сохраняясь в горнотаежных районах до наших дней включительно.

Еще недавно густая тайга покрывала не только хребты северного Алтая, но ею были покрыты и предгорные степи. По р. Бие вплоть до ее слияния с Катунью и еще ниже по р. Оби, также простирался густой лес, где водился олень, лось, соболь, выдра, бобер и другие звери. Как ни мало было произведено археологических раскопок на Алтае, особенно в его северной .части, все же обнаруженных материалов достаточно, чтобы установить древность „охотничьего производства» и для данного района. Погребения Андроновского типа известны по раскопкам в предгорьях Алтая, в б. Бийском округе. Материалы погребений позволяют заключить, что охота в это время являлась преимущественным занятием населения этого района, хотя уже в то время были известны домашние животные (собака, лошадь, корова, овца). Об этом говорят находки близ с. Фоминского (б. Бийский округ) и близ с. Большереченского на р. Оби. На постоянство охотничьего производства указывают как орудия охоты (из камня, кости и бронзы), так и обилие костных остатков диких животных. Среди последних определены кости: лося, оленя, косули, волка, лисицы, соболя, зайца, выдры, бобра. Многие из перечисленных животных в этих местах уже давно вывелись (лось, олень, косуля, соболь, бобер). О большом значении охоты на Алтае свидетельствуют не только археологические памятники эпохи бронзы, но также и памятники эпохи железа (раскопки В. Радлова на pp. Берели и Катанде; Адрианова по р. Бухтарме, экспедиции Гос. русск. музея в 1925 г. на р. Катанде). Опубликованный археологический материал позволяет утверждать древность и непрерывность охотничьего производства в горах Алтая и его предгорьях. Непрерывность данного занятия от древнейших времен (с эпохи первобытного коммунизма) до нашего столетия способствовала преемственности и сохранности первобытных форм этой отрасли производства, под влиянием определенных социально-экономических условий, вызывавших застойность в области охотничьего производства. Разъяснение этих условий последует ниже. Вспомним также, что Енисейско-орхонские памятники VI—VIII вв. нашей эры рисуют нам туркоязычные племена Саяно-Алтайского нагорья как «йыш кизи», т.е. „лесные люди”, „черневые люди». Бильге-каган называет в надписях свой народ „народом Утукенской черни». „Черные соболи» и „голубые белки» занимают слишком большое место в Орхонских памятниках, чтобы не отвести им большого места в хозяйстве народа Утукенской черни. Очевидно, охота занимала одно из главных мест в хозяйстве населения Алтая, верхнего Енисея и Прибайкалья… Это и понятно. Ведь на черных соболей и голубых белок „голубые» турки Орхона выменивали и „сладкие напитки, и более необходимые для их хозяйства предметы». Несомненно, это так. Более того, не только охота вообще, но именно охота на пушного зверя, очевидно, существовала, на Алтае в I — II вв. нашей эры. По крайней мере в погребениях этой эпохи встречаются и импортные (преимущественно китайские) изделия, которые могли обмениваться, приобретаться, вероятнее всего, на пушнину, так как это был почти единственный ценный продукт, который могла, дать тайга.

О древности охоты у шорцев говорят и религиозные воззрения. По меткому замечанию Поля Лафарга — религия подчас является богатейшим музеем древних обычаев. „Человек создает свою религию, — пишет он, — под влиянием окружающих его фактов. Но с течением времени эти факты меняются и исчезают. Религиозные же формы, бывшие их отражением в человеческом уме, сохраняются». Именно с охотой у шорцев связано большое количество поверий и примет. Именно в связи с охотой и на охоте существовали и выполнялись некоторые ритуальные действия, чего нельзя сказать про другие отрасли хозяйственной деятельности. Все многочисленные духи гор, рек, тайги, почитаемые шорцами, — прежде всего охотничьи духи, почитание которых имело целью „обеспечить» в первую очередь удачу на промысле. В дальнейшем изложении это станет совершенно очевидно при рассмотрении конкретного материала.

Наконец, о древности охотничьего производства в Шории весьма-ярко говорит фольклор, который насыщен отображением охотничьего образа жизни шорцев. Герои сказок — охотники, промышляющие зверя при помощи лука и самострелов. Шорские предания повествуют, в сущности, о том, что в старину охота на зверя была основным занятием. В одном предании говорится, что шорец „Куюк», живший на горе близ Кыйзаса, существовал исключительно охотой на крупного зверя. Куюк ходил в тайгу всегда пешком, вооруженный луком и железными стрелами. Его сопровождали только злые собаки, на которых он, при возвращении с промысла, вьючил добычу, так как он не имел деревянных ручных нарт. Здесь еще весьма любопытна подробность о вьючных собаках. Про Куюка рассказывают еще, что кроме диких зверей, он ел змей и насекомых. В легенде об Унзас-кая-бажы (скала, с которой берет начало речка Унзас в Шории) богатырь Алдан живет зверовым промыслом, промышляя зверя при помощи лука и цепных собак.

В недалеком прошлом, воспоминания о котором еще сохранились у шорцев не только в преданиях, но и в рассказах отживающих очевидцев, вся семья шорца принимала участие в промысле, бродя по тайге в поисках зверя. В улусе Калары (Шория) 80-летняя Татьяна Ошкычакова рассказывала: „Жить было трудно и голодно. Зверя в ясак отдавали, за долги торговцам, есть нечего было. Ячменя сеяли мало, тайга мешала, скота не держали, все больше промышляли. Женщины помогали мужчинам добывать зверя. Зимой уходили семьями в тайгу и там жили в деревянных шалашах (agьs). Летом жили по речкам и занимались рыбной ловлей. Женщины так же, как и мужчины, промышляли зверя, на лыжах». В предании, записанном И.Д. Старынкевич у шорцев улуса Кечин, говорится, как кам (шаман) послал своих трех снох в тайгу промышлять, и как они настреляли из луков много зверей, убивали даже оленей и сохатых. В настоящее время женщины ставят капканы на мелких зверков вблизи жилья.

Таким образом, совершенно очевидно, что ведущей отраслью производства у шорцев с незапамятных времен являлась охота, и что основные экономические отношения складывались и развивались в связи с охотой на зверя. Охота сохраняла ведущее значение в хозяйстве шорцев вплоть до Октябрьской революции. В период русской колонизации охота у шорцев стала быстро переходить на товарные рельсы под влиянием усиленного спроса на пушнину со стороны государства („ясак» — пушниной) и рынка. Шорцы северного Алтая раньше своих соседей скотоводов сделались объектом колониальной эксплуатации и усиленно работали не только на помещика — царя, но и на рынок, сбывая ценную продукцию в руки хищных скупщиков. На основе звероловческого хозяйства развилась и окрепла торговая и ростовщическая эксплуатация шорцев, которая выжала из их хозяйства все жизненные соки, доведя его до предела полного упадка и разорения. Именно на этой основе производилась эксплуатация шорца охотника русскими торговцами и своими баями, которая имела результатом полное обнищание производителя. Не случайно киргизские князья, джунгарские ханы и московские цари столетиями вели между собой настойчивую борьбу за право монопольного обладания звероловческими племенами Саяно-Алтай-ской области, ибо обложение их данью несло огромное обогащение.

Установив древность и значение в хозяйстве шорцев, охоты на зверя, будет уместно перейти к рассмотрению приемов и способов охоты на различных зверей, орудий производства, коснуться вопроса охотничьего быта в т. д. Здесь важно также остановить внимание на архаических элементах данного производства, которых оно так много несет в себе. Эти архаизмы, пережитки, являются весьма дельным материалом для суждения о древнейших этапах охоты на зверя у шорцев и общественной организации охотничьего производства. Данную задачу мы предполагаем, выполнить преимущественно на этнографическом материале, собранном нами во время неоднократных поездок в различные районы Горной Шории. К этому вынуждает нас и почти полное отсутствие этнографической литературы вообще о шорцах и в частности по поводу затронутых вопросов. Само собой разумеется, при этом, что мы не думаем пренебречь теми немногими, чаще случайными, замечаниями, которые разбросаны в литературе.
В описании указанных вопросов мы будем пользоваться материалом, относящимся преимущественно к последнему времени, включительно до 1927 г. Поездка в Шорию летом 1934 г. показала нам, как неузнаваемо изменилась жизнь шорцев. Многое из того, что мы лично наблюдали в 1927 г., например религиозные церемонии охотников, исчезло совершенно. Другие явления, как, например, употребление некоторых охотничьих орудий и приемов охоты, превратились в крайне редкие пережитки.

Зверовый промысел у шорцев в техническом отношении может быть отнесен к пешему типу. Шорцы — пешие охотники. Большую часть охотничьего сезона, связанного преимущественно с зимним периодом, они проводили на лыжах, а в летнее и осеннее время уходили на охоту пешком. Правда, за последние десятилетия в их пешем быту стала приобретать значение лошадь как средство передвижения. Например, с осени на лошадях увозили в тайгу запасы продовольствия. Запасы эти складывали в особые хранилища и возвращались обратно, чтобы с первым снегом встать на привычные лыжи и выйти на промысел. Тем не менее, нельзя говорить о массовом использовании лошади при охоте. Особенно это относится к шорцам, обитавшим в верховьях pp. Кондомы и Мрассы. Лошадь многим охотникам была недоступна по экономическому положению хозяйства.

Свою трудную охотничью жизнь шорцы начинали рано. С 16 лет подросток уже наравне со взрослыми совершал по тайге трудные переходы на лыжах, участвовал в облавах и при разделе добычи получал полный пай. Ясаком полным раньше облагались шорцы с 18 лет. В эти годы юноша считался вполне зрелым охотником. Однако, уже 12—14-летние мальчишки десятками верст ходили на лыжах позади отцов. „Для тепла в ноги класть берем» поясняли шорцы. На деле же это была суровая школа будущего охотника. В тайге во время промысла эти мальчики несли нелегкую работу по присмотру за станом, заготовке топлива и воды. Старик Софрон Тепчегешев, живущий в верховьях р. Мрассы (Колзасский с/совет), рассказывал, что он начал брать на промысел своего сына Ивана с 7 лет, хотя тот еще сосал грудь матери. Иван шел с отцом на собственных маленьких лыжах. В тайге мальчик сидел в шалаше, присматривая за станом. Когда отец приходил на ночлег, он учил сына целиться из ружья. Однако стрелять Иван не мог, так как у него рука не могла дотянуться до курка. По приходе домой, говорил со смехом Софрон, его „помощник» первым делом бросался к матери и просил грудь.

Охотничий сезон („coryg») начинался с осени, с середины октября, кончался в половине ноября. Зимний сезон начинался непосредственно за осенним. Отдохнув немного и приготовившись, шорцы соединялись в артели и выходили на самый трудный и утомительный промысел, отбиваясь от дома от 50 до 200 километров. Артели составлялись преимущественно из родственников. При родовой собственности на охотничьи угодья (о чем подробно ниже) иначе не могло быть. В преимуществе родственного принципа при составлении охотничьих артелей у шорцев нам пришлось убедиться неоднократно. Даже при промысле пушного зверя, охота на которого велась по существу в индивидуальном порядке, шорцы объединялись в небольшие артели. Количественный состав артели колебался от 2 до б человек.

Охотники шорцы

В возрастном отношении артель была также разнообразна. В нее входили и старики, не принимавшие иногда непосредственного участия в охоте, и подростки, которые еще учились стрелять. При разделе добычи все наделялись равным паем. Продукты и огнестрельные припасы заготовлялись заранее. Огнестрельные припасы в некоторых артелях покупались сообща и составляли достояние всей артели. Остатки их после охоты делились поровну. У шорцев, живущих в бассейне р. Кондомы, продукты питания каждый приобретал самостоятельно. Посуда и котелок для еды у каждого были свои. Объясняли это поверьем, якобы „охотничье счастье» (ьrьз) каждого охотника находится в котелке. Поэтому в целях безраздельного обладания „счастьем» каждый должен был пользоваться только своим котлом и только отец и сын, не находящиеся в разделе, могли иметь один котелок. По существу же данное поверье отражало материальную обособленность производителей, которые объединялись в артели лишь на короткий срок, а на деле вели индивидуальное мелкое хозяйство. На ряду с этим у шорцев верховьев р. Мрассы мы имели возможность зафиксировать общность питания охотников на промысле. Из одного котла питались по два и по три охотника.

В подавляющем большинстве случаев объединение родственных артелей у шорцев происходило по отцовской линии. Артели составлялись из наиболее близких родственников по отцу.
Необходимо иметь в виду, что за последнее время родственный принцип составления артели не есть исключающий другие. Многие шорцы бассейна р. Кондомы, объединяясь в артель, руководствовались, главным образом, личными качествами охотника.

Сборы на промысел производились довольно тщательно. Чинили, а иногда шили новую обувь и одежду. Каждый имел свое ружье, несколько капканов, котелок, чашки, топор и съестные припасы. Все это шорцы складывали на деревянные нарты (sanak), которые тянули за собой, идя на лыжах. У шорцев мы встречали, очевидно, более древнее средство для передвижения охотничьего запаса. Мы имеем в виду волокушу (syrtke), представляющую кусок конской кожи с шерстью, куда завертывается запас, зашнуровывается и волочится на лямке (cuknag) по снегу сзади охотника. Часто охотник не имел ни карточек, ни волокуши. В таких случаях он привязывал охотничью ношу на плечи. Заплечная ноша у шорцев известна под названием „enmen cukpag».

Боевые припасы состояли из пороха и свинца. Припасы чаще приобретались артелью сообща, из расчета по 2 — 21/2 фунта пороху и по 5 — 6 фунтов свинца на охотника. Из съестных припасов брали на 1 месяц на 1 человека: крупы пшеничной поджаренной — 1 пуд, ячменного толокна (talkan) S пуда, солода („ьbrak») для приготовления сытной возбуждающей браги „abьrtkь» по 5 фунтов, мяса конского 1—11/2 пуда, чаю, если был, j кирпича. Брали еще и измельченную сушеную рыбу, из которой варили похлебку с шариками из теста, называемую „tutpas».
Таким образом вес охотничьей ноши, волочащейся сзади, достигал. 4 — 4 Ѕ пудов. Не имевшие „syrtke» взваливали ношу за плечи и уменьшали ее вес, за счет сокращения съестного, до 2,5 — 2 пудов.

И так, покачиваясь из стороны в сторону, пробегали на лыжах с таким грузом от 20 до 30 километров в день. В руках каждого лыжника — лопатка для торможения и урегулирования бега с горы, наподобие руля. Лопатка у шорцев называется „kyrcek». Этой лопаткой в пути, пересекая застывшую речку, утомленный шорец пробивал лед, зачерпывал воды, насыпал туда талкана (ячменное толокно) и подкреплял свои силы. Она ему служила ложкой и чашкой одновременно. Костюм шорца-охотника состоял из грубой, короткой холодной куртки „sabur», даже не всегда подбитой кошмой и не имевшей воротника. Куртка запахивалась пола на полу и стягивалась холщевой же опояской, к которой прицеплялся нож. Таких курток надевалось две или три, у кого было. Штанов надевали две пары — те и другие холщевые. На ногах были кожаные обутки „odyk», с холщевыми голенищами, стянутые под коленом. Вместо чулок служила трава, род осоки (Саrех pediformis), называемой по шорски „uzat» и „ozagat». Голову шорца прикрывала легкая шапка из холста, подбитая разным тряпьем.

Меховую одежду у шорцев имел редкий и брал в тайгу, чтобы „ночью теплее было». Не раз приходилось удивляться, глядя, как спали в шалаше у костра шорцы, подставив теплу обнаженные спины и набросив на ноги и грудь скудную одежду. Порой кто-нибудь из них, не вытерпев мороза, поднимался полуголый и разогревал оставшийся суп. Поев наскоро горячего, снова сжимался в клубок и засыпал.

На груди у каждого охотника висел набор охотничьих принадлежностей: пороховница, мешочек для пуль, пистонница. Описание и название этих предметов будет дано дальше.
Охотничье производство у шорцев было насыщено религиозными элементами. Религиозное наполнение зверового промысла было настолько обильным, что сам промысел представлялся чем-то священным. В отношении его не допускали насмешек, хвастовства, вранья. Отправиться на промысел нужно было чистым. Накануне нельзя было иметь полового сношения. К орудиям промысла и к одежде охотника отношение было весьма почтительное. Ни ружье, ни ловушку, ни соболью сетку никогда не бросали, а вешали или клали осторожно и хранили вместе с охотничьей одеждой в амбаре, не занося в дом.

Уже с моментом выхода шорца-охотника из дома, еще недавно, связывались различные приметы и поверья. Перед уходом на промысел нельзя было сидеть в той стороне избы, где стояла печка. Выйдя из дома, охотники не ворочались назад, как бы необходимо это ни было. Не отвечали на вопрос „куда идете?». Встречая кого-нибудь, считали лучше повернуться спиной к встречному. Никому не разрешалось пересекать охотникам дорогу. Если это случалось, охотники возвращались и отправлялись снова только на следующий день. Шли на промысел тихо, стараясь сохранять благопристойность и серьезность. Если из дома выйдешь и пошутишь, то „доброго не ожидай», говорили охотники. Шли один за другим гуськом, по одному следу, таща за собой карточки или волокушу (syrtke). По дороге охотники останавливались около высоких, чем-либо выдающихся гор, и брызгали „абырткой» (брагой из солода), со словами:

Purungu ababis cyrgen         В старину отцы наши ходили, теперь
Em pis cas yren kaldьbis      Мы, молодое поколение, остались,
Ajlandьbis cas olganar         Мы молодые парни обращаемся,
Ajlanganda аrьnman odur    Когда мы обращаемся (к Вам), не утомляйтесь
(нашими просьбами)
Ajlandьra terlep cyrgen        Кружась (везде ходя), потели
Kizige an, nаrьnnь pirigine  Человеку из твоей дичи хотя бы одну
korgyzen                             ты покажи-ка…
Alkьs perebis                       Благодарение воздадим.

Переваливая за хребет, охотники ограждали себя пихтовыми ветками и тут же их бросали и, обращаясь к taglar, suglar (горам и рекам), просили последних о благополучии.
При длительных переходах в дороге устраивали ночлеги. Для этого разгребали снег под деревом, наскоро сооружали навес из веток и ночевали у костра. Некоторые брали с собой складные берестовые покрышки, которыми покрывали быстро сооруженный балаган. Рано утром, подкрепив свои силы, шли дальше. По приходе в тайгу, выбрав место для стана, охотники прежде всего принимались за устройство охотничьего шалаша. Для этого выбирали толстое, густоветвистое дерево (paj-parak) — кедр или пихту, под которым и сооружали шалаш. Старший из охотников обычно чествовал „paj-рагак» кроплением талкана, размешанного в воде, или „абырткой»:

Paj torum salbodur           Богатый шишками, расти,
Parak pastьn paj kuzuk    С мохнатой вершиной богатый кедр,
Pis caksь taban                Мы хорошо добудем (заработаем).

Затем старший в артели замешивал снова абыртки и угощал „хозяина горы» — tag ezi, брызгая ему:

Аmы cyrerge neme tabarga         С миром ходить, что-нибудь добыть,
Tiin adarga                                  Белку подстрелить.

Некоторые еще говорили:

Раzьnа kus konztn                   На вершине птицы пусть ночуют,
tozine pis konar                       У основания (у корней) мы ночуем.

Охотники из рода „калар» обращались к дереву, чествовали его талканом, восклицая:

Sok, baj barak!                         Шок, богатое, ветвистое!

Затем устраивали шалаш. Предварительно разрывали до земли снег, глубина которого в Шории иногда бывает до 5—6 метров. Материалом для шалаша служили срубленные, колотые, сухостойные деревья. Доски ставились стоймя наклонно, верхним концом упираясь в ствол дерева. Посредине шалаша раскладывали огонь, который не угасал во все время промысла. Стены шалаша обкладывали ветками и забрасывали снегом. Дым поднимался в отверстие, образуемое стволом дерева и приставленными концами досок. Этот тип шалаша был наиболее распространен в северном Алтае. В Шории он известен под названием „agьs». Кроме того, шорцы иногда сооружали другой тип шалаша, называемый „odag». Под термином „odag» у шорцев и теперь известен охотничий шалаш более легкого и временного типа. На устройство его требуется не больше часа времени. К большому раскидистому дереву ставят наклонно в круг молодые пихточки с ветвями; последние с внутренней стороны шалаша обрубаются. Бока такого шалаша заваливают ветками. Из него выгребается снег, земля оттаивается, вырывается топорами, просушивается огнем и густо устилается пихтовыми ветками. Шорский охотничий „odag» легко доступен воде, стекающей с дерева во время оттепели.

Размеры охотничьего шалаша определялись количеством помещающихся в нем охотников, приблизительно из расчета 2 — 3 кв. метра на человека. Высота шалаша достигала 2,5 — 3 метров. Вблизи шалаша устраивался настил или сруб на четырех высоких ножках, „tastak», для хранения съестных припасов от когтистых воров, особенно росомахи. Места в шалаше между охотниками тотчас же строго распределялись, и уже впоследствии никто из них никогда не занимал чужого места, хотя бы оно и было свободным. О порядке распределения мест в охотничьем шалаше можно составить себе представление по схематическому рисунку на стр. 31, изображающему план охотничьего шалаша. Порядок размещения охотников связан с теми функциями, которые выполнял каждый охотник во время пребывания на стане. Он отражает определенное разделение труда охотников, в котором немалую роль играл возрастной момент. Охотники располагались по обе стороны костра. Лучшие места принадлежали старшим. Охотник развешивал на своем месте одежду и оружие. Для этого каждый имел свой „sаrcьn», т.е. вешалку, представляющую собой невысокое деревцо с коротко обрубленными сучками. По устройстве стана, охотники запасали дрова и осматривали ближайшие окрестности, стараясь определить приблизительно, по следам, количество зверя. Со следующего утра все расходились в различных направлениях, отбиваясь от стана километров на 15—20. Накануне вечером охотники обращались с жертвой к огню. В огонь бросали кусочки пищи. Особенно „огонь любил сало». Однако шорцы не приносили в жертву огню коровье, овечье и свиное сало. По их мнению „огонь его не любил». При приношении жертвы огню называли его:

Otus pastu ot ene        тридцатиголовая мать-огонь
Altьn tondu ot ene       в золотой шубе мать-огонь.

Охотники рода „kalar» объясняли обыкновение приносить огню жертву вечером тем, что если угостить огонь утром, то он не будет заинтересован в добыче охотника и не окажет помощи в охоте. Поэтому каларцы зорко следили утром, чтобы не перекипел на огне котел с пищей и равнодушно относились к этому вечером. Иногда они „сердились» на огонь, если долго не было добычи, и ничего ему не давали. Однако, когда зверь начинал попадаться, добрые отношения с огнем восстанавливались, и огонь по вечерам получал жирный навар из супа. Обращения к огню состояли в просьбе дать удачу в охоте на зверя, при этом огню указывалось — каких зверей желательно получить. Огонь считался посредником между человеком и духами „хозяевами тайги». По религиозным воззрениям шорцев считалось, что звери находились в распоряжении „хозяев» тайги, от воли которых зависела удача охотников. Надо сказать, шорцы-охотники как бы до реальности чувствовали присутствие „хозяина» горы или тайги в лесу около себя. „Ночью он (ezi) ходит около охотничьего балагана, иногда стучит, иногда говорит, — но охотнику нельзя выйти на его стук из балагана. Ночью в тайге вдруг послышатся песни, словно играет кто-то,— это хозяева тайги развеселились. Или пугает около балагана, ревет кто-то, кричит по имени три раза. Надо промолчать — иначе душу возьмет, тогда, по возвращении домой, придется камлать и просить душу назад. Если ходит хозяин тайги около балагана и скажет: «мне приятно угощение ваше утреннее и вечернее, я буду вами доволен, и вы мной» — значит охота будет удачна. Если же хозяин чем-то рассержен, то скажет только: «сходите в тайге» («tajgada corkьla»)». „Тогда из этой тайги ничего не промыслишь, сколько бы ни мучился» — говорили шорцы. Если охотник видел во сне на промысле, что бьет его кто-то, или толкнет, — непременно заболеет, это значило, что „хозяин» тайги сердится. Если снилось, что унес кто-то топор или ружье, охотник устраивал жертвоприношение, так как считал, что „хозяин» тайги забрал его душу. Если ветер и зверь разрушал балаган, то уезжали на некоторое время домой, полагая, что все равно удачи не будет.

Уходя утром из стана, охотник брал с собой ружье, топор и собаку, если последняя имелась. Из съестного брал несколько горстей талкана.

Надо заметить, что удача промысла в значительной степени зависит от погоды. Как правило, шорец-охотник находит зверя не случайно, а по следу. Поэтому, если в тайге долгое время стоит мороз и нет свежего снега, охотники днями сидят на стане, дожидаясь благоприятной погоды, так как по старому снегу разыскивать след зверя трудно. И только те охотники, которые имеют хорошую собаку, идут в такую погоду.

1. Место старшего руководителя охотничьей артели. Одновременно он является старшим и по левой стороне шалаша. Его обязанностью является изготовление и распределение ячменной браги для спутников, поселившихся на левой стороне шалаша. Старшему подчинены все охотники данной артели. 2. — Помощник старшего по левой стороне. На его обязанности лежит приготовление продуктов для пищи. Ему непосредственно подчинен младший по стороне. 3.— Младший по левой стороне. На его обязанности лежит, во время пребывания в шалаше, заготовка дров, воды и варка пищи. 4. — Старший по правой стороне. Подчинен непосредственно старшему по артели. 5. — Помощник старшего по правой стороне. Выполняет те же функции, что и его коллега на противоположной стороне. 6. — Младший по правой стороне. Обязанности те же, что и у младшего по левой стороне. Охотника каждой стороны имеют общий котел.

Но и не каждый снег является благоприятным для охоты. Порой выпадает снег сухой, крупинками (os kar) — этот снег затрудняет передвижение на лыжах и утомляет охотника. Для охотника хорош пушистый снег (kok nьjtan kar), по такому снегу отчетливо виден след зверя и легко скользят лыжи. Поскольку шорцы отлично сознавали зависимость промысла от погоды, они раньше имели некоторые особые приемы, которыми и пытались воздействовать на погоду. Приемы эти были магические. Так, например, охотник, находясь во время промысла в балагане, снимая шапку, клал ее на пол, а не вешал на „sагсыn» (вешалку), желая избавиться от мороза.
Порой, при помощи магических приемов пытались вызвать благоприятную для охоты погоду, т. е. снег. С этой целью старший охотник брал топор, тыкал им несколько раз в горящую колодину и выбрасывал из балагана. Так делал три раза.

Возвращались на стан все вечером, с наступлением сумерок, если кто-нибудь не запаздывал, напавши на след оленя или соболя, в таком случае нередко охотник ночевал где-нибудь под деревом один, чтобы с наступлением утра продолжать охоту. Возвратившись на стан, кондомские шорцы обычно извлекали дневную добычу и клали ее сначала у входа в шалаш и уже потом убирали во внутрь. Убивший ценного зверя обычно ничего об этом не говорил своим товарищам. Однако все знали, в чем дело. Счастливец держал себя подчеркнуто спокойно, обычно ничего не делал, а лежал у костра. Все оживлялись, варили обильную лучшую пищу, и во время еды ценную добычу убивший отдавал старшему охотнику незаметно от других. Последний прятал ее. Шкурка с ценного зверя снималась только накануне ухода домой. Вечер охотники проводили в беспрерывной еде, разговорах о зверях, называя их при этом условными именами. Надо заметить, что у шорцев очевидно существовал профессиональный язык охотников.

Вечером на охотничьем стане царило оживление. Горел яркий костер. Утомленные охотники протягивали к огню разутые ноги. У входа в шалаш грелись близ костра собаки. Вечером пища варилась обильная и по возможности жирная. Ночью спать теплее. После ужина доставали убитых за день зверков, оттаивали у огня и снимали шкурки. Снимали белку быстро, как и других зверков. Один надрез ножом, а дальше действовали руками и зубами. Через минуту шкурка вешалась на сучек или клалась в берестяную коробку (epces). Беличьи тушки ели вареными и коптили для угощения родных. Потом устраивали постели. На костер клали два-три толстых сухих дерева, которые ярко вспыхивали. Разговоры стихали, все сидели развалившись у огня. В руках у каждого была „Cazal»— палочка для поправления костра и сгребания углей. Палочка делалась обычно из черемухи (иногда и из тальника). Охотники рода „кый» держали палочку определенным образом: „головой» палочки (вершиной) кыйцы поправляли огонь, а охотники рода „kecin», наоборот, при поправлении огня в руках держали „голову» (вершину). Кыйцы говорят, что по этой палочке, оставленной в пустом балагане, они безошибочно определяли — „кый» или „кечин» промышляли в данном районе, настолько это был устойчивый признак для каждого рода. Нельзя было на промысле делать длинную палочку для поправления огня. Верили, что если сделать ее длинной, то белка будет высоко сидеть, а колонок будет далеко убегать.

Кто-нибудь начинал говорить сказку. Слушали внимательно. Сказка про зверей, удалых охотников. Нередко для рассказывания сказок на промысле брали специально сказочника.
Сказки на охоте говорили специально для „хозяев» тайги, которые „награждали» за это сказочников зверями. Не только сказки любили слушать горные „хозяева», еще больше им нравилась игра на дудке (soor) из сухого дягиля или борщевичка. По этому поводу нам рассказали следующую легенду. Однажды три охотника промышляли в тайге. Вечером, когда они собрались на ночевку в балаган, один из них вырезал „soor», лег на спину и стал свистеть на ней, извлекая нежные звуки. Второй охотник взял „kaj kamьzь» (деревянную бандурку с волосяными струнами) и под аккомпанемент ее стал говорить сказку. Третий охотник был „kоsmоkci» (ясновидец), он сидел у костра и слушал игру своих товарищей. Вдруг он увидел как к „soorсь», игравшему на дудке, подошли два горных „хозяина» в образе голых девиц. Одна из них села на переносицу к soоrсь, спустив ноги под нос, другая уселась на плечи. Поза горных „хозяев» рассмешила ясновидца и он громко рассмеялся. Горные „хозяева» быстро исчезли. Уходя, они сказали: „У нас есть лошадь со стертой спиной, нужно отдать ее „ soorсь». Шоорчы, полагая, что ясновидец смеется над ним, перестал играть. Утром в его петлю попался сохатый. В другом варианте легенды говорится об охотнике из рода karga, охотившемся в тайге по p. Кемчику, который не имел удачи. „Опечаленный, он сделал из кедра кобыз (балалайку) и играл на нем. Тогда к нему пришла с гор одна девица (демон), слушала его игру и сказала ему: „Завтра иди на эту гору, там много моего скота». Утром охотник пошел туда и убил много дорогих зверей. К другому охотнику шорцу, когда он вечером в лесном балагане играл на кобызе, приехал рыжий человек и слушал сказки. Уходя он сказал: „Завтра снова приду». Пришел и сказал: „Мы с моей матерью долго о тебе говорили: ты пушнины не можешь добыть и потому печалишься: завтра утром возьми палку ожог (речь идет о палочке cazal), поднимись на хребет и подойди к двери горы: через те двери будут выходить соболи, ты их бей палкой, сколько хочешь». Охотник сделал так и разбогател.

Рассказывание сказок затягивалось за полночь.
Перед сном охотники еще раз сытно ели, чтобы „спать теплее». Обычно шорцы на промысле варили суп из белок. Внутренности белки варили вместе, за исключением прямой кишки. Желудок белки вместе с содержимым пекли на углях и ели как лакомство. Часто варили „tutpas» — для этого брали мелко истолченную сушеную рыбу (рыба мелкая сушилась и толклась вместе с костями и внутренностями) с кусочками конского сала и это заправляли шариками из теста. Важным подспорьем в питании охотники считали „абырткы». Для приготовления ее в берестяной туяс (сосуд цилиндрической формы) наливали воды, засыпали солод, плотно обертывали в тряпки или кошемку и ставили близ костра к теплу. Это делали с утра. Вечером охотники, возвратясь в стан, находили „абырткы» готовой: солод к этому времени закисал и бродил. Получалась приятная на вкус, сладковатая брага, слегка даже опьяняющая. Ее наливали в чашки, прибавляли туда талкана и пили. Охотники-шорцы и теперь пьют „абырткы» и уверяют, что она придает крепость и неутомимость.

Птиц: рябчиков, тетеревов и т.п. шорцы варили, но дятла черного всегда жарили на углях.
В зависимости от времени года характер пищи охотников изменялся. Находясь в тайге поздней весной или летом, шорцы много употребляли пищи растительной. Черемша или „калба» (Allium ursinum), слизун — „pagьr» (Allium nutens), кандык — „mes» (Erythronium dens Can.) и многие другие растения, как и ягоды, до некоторой степени умножали пищу охотника. Следует сказать еще об одном довольно оригинальном кушании „tokcok». Оно состояло из толченых кедровых орехов и талкана. Из этой серой смеси, приятной на вкус, делали колобки.
За отсутствием настоящего чая, пили бадан („kalcap») (Bergenia cras-sifolia(L.), сердцевину сухой березы или белоголовник — sajulь — („сын чая».)

Довольно часто во время промысла охотники голодали. Запаса, взятого из дома, не хватало, тогда ели мясо всех без различия попадавшихся зверков. Если не было и такого мяса, то, как видно из личного опыта старика Софрона Тепчегешева, варили даже кожаные мешки для талкана, которые были сшиты из сыромятной кожи, снятой с головы лошади (At раzь tabak cigen).
В то время, как мужчины охотились, даже дома женщины и все оставшиеся должны были соблюдать известные правила: нельзя было ни веселиться, «ни играть, ни ругаться, ни громко смеяться, боялись, что белка не придет к охотнику. На р. Кобырсу две семьи поссорились из-за того, что молодежь одной из них пришла с балалайкой в юрту другой, в то время как хозяева ее были на промысле.

По окончании охоты шорцы-охотники благодарили „хозяина тайги» и огонь. Совершалось обычное брызгание хозяину тайги со словами:

Ababis oskas Ak taskьl purunan, ala      Как отцы наши исстари белые вершины
(снеговые) прежде переходили,
pere cyrgen ababis ebire                         Сюда ходили отцы наши, окружая
yrgynyp nаnьр odurgan                          И, радуясь, (домой) возвращались;
pis keldibis edek yrgyndyrdyn,               Мы пришли, также ты порадовал нас,
Kudaj saga algьs perzin                          Бог тебе благословение даст.

Домашний огонь (хозяин его ot icezi) ярким вспыхиванием и треском „извещал» домашних о скором возвращении охотников. Войдя в юрту, охотник давал жертву огню.
Самый момент прихода с промысла у шорцев имел ряд особенностей. Например, охотник сразу не заносил добычу в дом и сам туда не заходил, пока „пот не высохнет». В это время нельзя было разговаривать с женщиной. Женщине нельзя было встречать своего мужа.
В зафиксированных религиозных воззрениях шорцев является весьма, характерным то обстоятельство, что большинство почитаемых ими духов — охотничьи духи. Это относится к мелким духам, которые почитались только отдельными родами, и к духам более позднего происхождения, духам территориальным, почитавшимся целыми группами родов. Последняя категория духов была чаще антропоморфизирована, но связь ее с „охотничьими духами» долго сохранялась, как видно из обращений охотников, просящих об удаче на охоте. Эта связь прослеживается и во внешних изображениях духов, имеющих в качестве непременного атрибута шкурку зверя или ее отдельные части. Охотники рода „Челей» каждую осень устраивали камлание „хозяину двери» — ezik-ezi, который считался сыном Ульгеня и хранителем человеческого жилища. Ему приносили: в жертву туяс с ячменной брагой „ortko». Моление совершал шаман. Вот отрывок из обращения шамана к ezik-ezi, характеризующий этого покровителя:

Sаrь sapkьn tajaktu         С посохом из желтой акации,
Peli cok peldinis              С тонкой вихляющейся поясницей,
Sаrь tiin sagalu                С бородой из желтой белки,
Ak Ylgeni cargalьg.         Имеющий решение светлого Ульгеня

Ezik-ezi имел изображение из бересты, которое висело в переднем углу жилища. Непочитание ezik-ezi влекло за собой дурные последствия: охотник или болел и не мог выйти на промысел, или во время охоты его преследовали неудачи. Охотники рода „калар» осенью перед промыслом камлали „Pajna». „Pajna» раньше был человеком. Почитавшие его охотники получали во время охоты его личную помощь. Не чтившие — терпели неудачи. Камлание совершал шаман. В жертву приносили „sоktоs» — брагу из просеянного толокна и солода. Она замешивалась в количестве 7—9 ведер в берестяном туясе (kuspak). Во время камлания „куспак» ставили в избе, в передний угол. К нему привязывали березку и сеть для ловли соболя. Большая часть камлания происходила утром. Заканчивалось моление в тот же день вечером.

У каларцев же мы нашли почитание в прошлом „ter kizi (буквально — „человек переднего угла»). По преданию ter kizi раньше был старухой. Изображение его делали из бересты в виде человеческого лица с глазами из свинцовых бляшек, деревянным носом, с бородой и усами из беличьего хвоста. Хранили изображение в амбаре. При обращении к „ter kizi» — его изображение приносили в жилище и помещали в передний угол. Перед ним ставили „kuspak» с „абырткы» вместимостью в два ведра. Кроме того, угощали кашицей из талкана. Моление производил шаман, после чего жертвенная брага и кашица уничтожались присутствующими. Охотники обращались к этому духу с целью получить „kastak» — „пользу» в охоте.

У шорцев в низовьях реки Кондомы покровителем охоты был „Saras» или „kolunak». Изображение его состояло из белой холщевой тряпочки, заменявшей шкурку колонка. Хранилось это изображение вместе с другими домашними духами и угощалось при отправлении на охоту. Верили, что „колунак» шел вместе с охотником и мешал ему выслеживать зверя, перебегая дорогу. Перед охотой его надо было „задобрить», чтобы он „шел тихо, помогая загонять зверя». Обычно изображение колонка хранилось где-нибудь в амбаре или под крышей в юрте. Перед отправлением на охоту ее .вносили в избу или юрту, вешали на матицу или втыкали прут, на котором была привязана шкурка, на скамейку. „Хозяину» колонка брызгали „arakъ» (вином). Если во время брызгания шкурка шевелилась, были убеждены, что удачи на охоте не будет. Иногда шкурка эта оставлялась висеть в жилище на все время, пока хозяин охотится. Перед самым выходом из юрты охотник брызгал огню вином и „угощал» его кусками сала, говоря:

Оmnyn, elere tajkaga pazap odur            Хозяева дома, ведите нас в тайгу,
An, cok cerden, saba tartьp odur            На место, где нет зверя, не веди,
An, bar cerge orta pazap odur.                На место, где есть зверь, прямо веди.

В качестве примера обращения к колонку может служить и следующий отрывок:

Sагь saras cargalьg                             Желтый колонок, имеющий решение,
Kьzьl saras attьg                                 Красный колонок, имеющий лошадь,
Kara kundus cakalьg                           Имеющий воротник из черного бобра,
Talaj kan ulь!                                      Морского царя сын!

По среднему течению реки Мрассы, а также в верховьях реки Томи: почитался охотничий дух „Kannatьg» — („крылатый»). Изображение его представляло две вилообразных ветки березы с тряпочкой посредине. К тряпочке были пришиты два пера глухаря. Его также „угощали» перед охотой. За непочтение „Kannatbg» насылал болезни „живота и мешал охотникам прицеливаться в зверя, мелькая перед глазами».

По сведениям, полученным от Н. Дыренковой, в низовьях р. Мрассы изображение, подобное „Kannatьg», называли „Ucugat-kan». Его почитали охотники и торговцы. Ucugat-kan’-a угощали маслом и кашей без соли. Его изображения хранили в доме. За непочтение он „наказывал» болезнями глаз и ушей. В верховьях же р. Мрассы и в западной части Минусинского округа, населенной шорцами, охотничьим духом являлся tajgam. Изображение tajgam вырезалось из дерева и имело лицо с глазами из медных пуговиц. Его характерная особенность — это две головы, размещенные на разных концах общего туловища. В „Словаре» Вербицкого про „тайгам» сказано: „деревянный идол, с двумя головами, разделенный перехватом, и с пуговицами вместо глаз» (стр. 327). Подобные изображения были известны шелканцам, кумандинцам (kanьm) и тубаларам. Любопытно, что у тубаларов такое изображение, называемое „eki bastu» (двухголовый), сделалось атрибутом шаманского бубна и представляло собой; рукоятку бубна, которая осмыслялась как хозяин бубна (ezi), причем одна голова считалась головой бубна, вторая — головой шамана. Здесь опять хорошо подчеркнута связь шаманского бубна с охотничьим производством. По сообщению И.Д. Старынкевич, шорцы рода „kecin» перед охотой камлали „тайгам». „На стену в избе вешали ружье. Шаман брызгал на него абырткой.» У шорцев среднего течения р. Кондомы охотники почитали перед промыслом „Salьg». Изображение его делали из дерева, оно имело оловянные глаза и бороду из беличьего хвоста.

По легенде Salьg раньше был человеком отчаянным и бесстыдным. Он никого не признавал и ходил даже к Эрлику, у которого сломал три двери. Эрлик решил его наказать. Он поставил заряженный самострел. Salьg попался в эту ловушку. Стрела ему ранила ногу и язык. Оттого он теперь не может хорошо говорить и хромает. Храбрость Salьg простиралась до того, что он однажды пробрался к светлому Ульгеню, живущему на последнем небе, куда не могут проникнуть даже шаманы. Salьg украл у Ульгеня дочь. Разгневанный Ульгень бросился в погоню и спустился на землю. Salьg пробил землю и вместе с женой оказался под землей, куда не мог проникнуть Ульгень. Ульгень положил большой камень на то место, где Salьg спустился под землю. Долгое время Salьg вынужден был жить под землей, где у него родилось 6 сыновей и одна дочь. Последнего сына звали Кадырган. Он обладал богатырской силой, отодвинул камень, закрывавший выход на землю. Таким образом, Salьg со всей семьей выбрался из-под земли. Salьg часто мучает охотников болезнью — ломотой костей. Ему приносят в жертву „salamat» (кашицу). Вот пример обращения к нему при совершавшемся молении:

Sarьganьn, ось ulь                      Сын Сары Ханы
Sагь sapkьn tajaktьg                  С палкой из желтой акации,
Sагь sagalu                                 С желтой бородой и
Kozak kоstyg                              С выпуклыми глазами,
Kan Salьg                                    Хан Шалыг,
Askak puttu, kan torgus             Хромой хан Торгуш.

У шорцев рода Челей (по р. Кондоме) Шалыга называли Cactь Salьg. Внешность его рисовалась с бородой из желтой белки, с костылем из желтой акации, с тонкой вихляющейся поясницей, без ляжек ковыляющий, и т.д. По сведениям А.В. Анохина, у кондомских шорцев, живущих близ г. Кузнецка, изображение Salьg „делалось в двух экземплярах: одно изображение считалось мужем, другое — женой. При этом у идольчика, изображающего мужа, не замечалось короткой ноги».

Охотники рода sог, живущие по р. Кондоме, рассказали нам о почитании „ene kizi» или „oreken» (старушки) такую легенду. Раньше эта старуха была сильной шаманкой. Однажды она решила принести жертву Ульгеню. Известно, что женщины-шаманки не могли камлать Ульгеню. Ульгень разгневался на нее и в наказание послал ее жить под землю. Однако, „oreken»— старушка сумела выбраться из-под земли через море вместе с сыном talaj-хана (морской царь) и поселилась среди телеутов по pp. Большой и Малый Бочаты. Оттуда она проникала и в другие места и, в частности, к шорцам. Она проникала через замужество, торговцев и т. д. Словом, достаточно было поехать за чем-нибудь к бочатским телеутам или бочатскому телеуту приехать к шорцам, как ena kizi появлялась среди шорцев и начинала вмешиваться в жизнь охотников. Ей делали изображение из материи, набитой куделью и сшитой на подобие куколки, с глазами из черных бисеринок. Хранили изображение в количестве 2—4 кукол в берестяной коробке в амбаре вместе со шкуркой колонка. Когда ей камлали — куколок ставили в передний угол жилища на лавку, а рядом клали шкурку колонка и „угощали» ene kizi кашицей из талкана и молока. Желательно было эту кашицу, называемую „salamat», сдабривать маслом. „Угощали» ene kizi раз в год, иногда и раз в три года. Кроме кашицы, ей преподносили раз в 6—9 лет „абырткы». Брага замешивалась в количестве 6—8 ведер в большом берестяном туясе (Kuspak). К нему привязывалась шкурка колонка, петля на глухаря. Если моление устраивал рыбак, он привязывал к туясу длинную сеть-рукав (para) и прутья молодого тальника (из которого плетут снаряды для рыбной ловли).

Как видно из изложенного, мелкие и более крупные многочисленные духи, почитавшиеся в прошлом шорцами, обнаруживают между собой близкое сходство и имеют общее происхождение. Представление о таких духах могло вырасти в обществе, где ведущей отраслью производства являлась охота, где все общественные отношения развивались на базе охотничьего промысла, сначала, как увидим дальше, коллективного, впоследствии все более и более индивидуализировавшегося. Вполне понятно, поэтому, что охотничьи духи-хозяева в представлении охотников так же промышляли зверя, как и люди, и стреляли из ружей. Религиозные представления отразили и общественное устройство шорцев, разделявшихся на мелкие роды и промышлявшие в определенных родовых тайгах, о чем также подробнее ниже.
Таким образом, в охотничьих верованиях, существовавших раньше у шорцев, мы находим совершенно определенные указания на зверовый промысел, как наиболее древнюю хозяйственную отрасль.

В шорских запретах, правда, действовавших не повсеместно, по которым нельзя было брать на охоту мясо лошади, коровы, овечки, свиньи, или нельзя было приносить в жертву огню сало перечисленных животных, а требовалось непременно сало зверей, кроется убедительное указание, что все шорцы раньше придерживались этого просто потому, что этих животных не имели, не разводили, т.е. не были скотоводами. Напротив, у скотоводов лошадиное сало и коровье масло считались одним из излюбленных продуктов огня. Алтайцы, брызгая в огонь лошадиное сало и наблюдая вслед за этим яркое вспыхивание огня, говорили, что „огонь его шибко любит». Любопытно, что шорцы на промысле называли домашний скот условными описательными терминами: лошадь—„tpru» вместо настоящего имени „at», овечку „sagьr karak» (выпуклоглазая) вместо „koj», корову „sьzь purun» (голоносая), свинью „cer nurkys» (землю роющая) или „kazьr tuncuk» (крючконосая).

Сопоставим с этим некоторые факты из области обычного права. Так, например, важность и значение охотничьего ружья в хозяйстве шорца выражались раньше в запрещении брать его в долг и из имущества должника по решению родового суда.

На важное значение охоты шорцев указывают и некоторые хозяйственные названия месяцев. Таков месяц декабрь „an ajь» (месяц зверя), апрель — kоryk ajь» (бурундучий месяц).
Следует также отметить значение продуктов охоты для шорцев в их повседневной жизни. В древнейшее время охота была основным источником питания. Позднее шкурки зверя были главным предметом уплаты дани и эквивалентом при меновых, натуральных отношениях со скотоводческими племенами Саяно-Алтайского нагорья. Вплоть до Октябрьской революции шорцы-охотники употребляли в пищу мясо почти всех добываемых зверей. Местами ели даже хорьков и колонков, удалив предварительно мускусную железу („saza»). Шкуры маралов выделывались и повсеместно служили, как служат иногда и теперь, материалом для штанов, курток. Шкуры козули шли на дохи. Шкурки мелких пушных зверков употреблялись на оторочку шуб и шапок. Сухожилия оленей и маралов давали с примесью конопляного волокна прочные нитки, рога — пороховницы, рукоятки к ножам. Кожа с ног оленя шла на шитье меховой обуви и обивку лыж. Печень и легкие крупных зверей употреблялись для выделки шкур. В шаманском ритуале, в одежде шамана, в бубне (который обтягивался кожей дикого оленя или марала) — делали ли изображение духу-покровителю, устраивали ли моление, платили ли калым, подносили ли подарок, — везде шкурки зверей были необходимы. Различные части отдельных зверей имели большое применение в эмпирических и магических способах местного врачевания (сало барсука, сушеный маралий рог, сало, желчь и мозг медведя, амулеты из лап, когтей, волос, экскремента и т.д.).

Перейдем к описанию приемов охоты на различных зверей…

Продолжение следует…