О культе медведя у эвенков. Часть 1

11:02 am публикации

У эвенков к нашему времени сохранилось в вариантах и фрагментах три мифа, в которых фигурирует медведь. Один — западный — характерен для ангарско-енисейских эвенков, их потомки расселились к северу от Ангары до самых тундр и к западу от Енисея. Второй — кругобайкальский. И третий — восточный; он характерен для охотских эвенков и эвенов, от которых попал к орокам Сахалина.

Краткое содержание западного мифа о девочке Хеладан сводится к следующему.
У старика было пять дочерей. Однажды oн попросил принести воды попить. Ни одна из дочерей не принесла. Тогда он сам пошел на реку. Была зима. Старик стал пить воду прямо из проруби и примерз бородой. Попробовал оторваться, но лед держал его крепко. Тогда он начал предлагать ему каждую из своих дочерей. Лед согласился на самую младшую, Хеладан, и отпустил его. Вернулся старик и отправил дочь на реку вместе с ее игрушками. Она ушла. Села на лед, и льдина, оторвавшись, поплыла вниз по течению. Дальше следует описание реки эндекит, соединяющей верхний и нижний шаманские миры, на мысах которой «жили» древние шаманки. Девочка обращалась к каждой из них с просьбой помочь ей выйти на берег и дать погреться у костра. Все отказывали. Только обладательница десяти бубнов не отказала и сообщила, что льдина несет ее в конечный пункт шаманского мира. Она бросила девочке два шила, чтобы та зацепилась за берег и сошла на него.

Когда девочка вышла, льдина запела, предлагая вернуться и соблазняя ее разными камнями для изготовления красок, кожемялками, скреб¬ками, точилами, чашечками, огнивом, которые виднеются в обнажениях берегов. Но Хеладан от всего отказывалась, говоря, что камнями для растирания красок кажутся черепа людей, брусочками — людские голени, черной краской —кал людской, красной краской —их кровь, кожемялками — позвоночные хребты людей, скребками-чучун — тазовые кости с круглыми отверстиями и лодыжки, чашками — черепа, огнивом — кости предплечья. Льдине не удалось соблазнить ее. Хеладан пошла жить к медведю нгамондри. Тот сказал ей: «Меня убей, освежуй, сердце мое положи спать с собою, кишки положи на малу (место против входа за очагом), двенадцатиперстнуюи прямую кишку — против себя, шерсть высыпь в ямку, тонкие кишки развесь на сучке наклоненного дерева, а голову положи на малу». Хеладан все сделала, как он велел.

Утром проснулась, смотрит —против нее спят старик и старуха, на малу играют двое детей, рядом спит старик. Выскочила из чума, видит — бродят олени, долинка полна ими, а на наклоненном дереве висят недоуздки. Хеладан начала пробовать спины оленей, нажимая на них. Все прогибались, выдержал только самый маленький. Она обуздала его, села верхом и поехала к эвенкам. Подъезжает, они водят хоровод в своих чумах. Она проскочила через девять чумов, в десятом ее схватили.

Тогда Хеладан в песне выразила свое сожаление, что ушла из мест медведя-нгамондри.
В этом мифе можно выделить три пласта: один — легенда о какой-то группе населения нгамондри (-момондой), группе аборигенов, вошедших в состав тунгусов Приангарья в глубокой древности и давших некоторым семьям эвенков оленей. Второй пласт — медвежий миф нетунгусского происхождения, в котором медведь-мгамондри рисуется культурным героем, давшим эвенкам оленей и все, что связано с обработкой оленьего сырья. И третий пласт — поздний — дает описание шаманской космогонии, представляющей собой реку, по которой плывет на льдине девушка Хеладан, чтобы попасть в самую нижнюю часть шаманского мира, откуда никто никогда не возвращается.

У этих же эвенков имеется еще миф о Гуривуле. В нем также можно выделить несколько наслоений. В нем медведь назван амикан и нгамондри. Это людоед, который, поймав девочку, собрался ее убить, чтобы съесть. В одном из вариантов мифа медведь, пожертвовав собой, дал эвенкам все орудия для обработки шкур. Наслоения в этом мифе относятся к эпизодам с птицами гаша и с охотником-шаманом Гуривулем (Муревулем — в вариантах).

Краткое содержание мифа сводится к следующему. Кочевал эвенк с семьей и остановился на высокой горе. Дочь оставила игрушки на старом стойбище. Она поймала оленя и вернулась на старое стойбище. Смотрит, на стоянке лежит медведь-нгамомдри и перекатывает на груди ее игрушки — бабки (кости плюсны). Девочка испугалась. Нгамондри схватил ее и связал, а собаку и оленя привязал к деревьям. Около разложил подстилку, чтобы убить девочку и разделать. Тогда она начала хитрить, говоря, что отец и мать никогда не свежевали убитых зверей поблизости от стоянки, где люди могли испражняться. Не собирали и хвойные ветки на близком расстоянии от стоянки. Медведь, следуя ее указаниям, отошел так далеко, что его не стало слышно. После этого девочка начала просить свищей развязать ее. Те попробовали, но изогнули клювы, а развязать не смогли. Тогда девочка обратилась к пробегавшей лисе. Та отвязала, и девочка убежала. Медведь, возвратясь, разругал лису. Она предложила ему съесть себя вместо девочки. И легла к нему на колени. Медведь замахнулся топором, а лиса, увернувшись, убежала. Медведь ударил по своим ногам. Испробовав мозг своих ног, он поплелся по следам девочки.

Вернувшись на стойбище, девочка не застала своих, они откочевали за реку. Напрасно она кричала, никто ee не перевез. Тогда она от обиды обратилась к яру с просьбой обрушиться. Яр ополз и задавил ее родню. В тех местах жил дяндри*.

*Дяндри — букв. «человек», так сымские эвенки — потомки ангарских — называют кетов, селькупов и иногда хантов и манси. Корень слова дян (-~ чан) — наследие очень древнего субстрата. Суффикс -дри тунгусский, он образует собственные имена мужчин и родоплеменные названия.

Он сделал маленькую долбленку и перевез девочку через реку. В это время следом на берег вышел медведь и стал спрашивать, где мель, чтобы перебрести. Девочка отвечала: «пониже», «повыше». Медведь не понял и на задних лапах пошел бродом. Дальше говорится, как он, подобно человеку, постепенно погружался по пятки, по мыщелки, по колени, по бедра, по таз, по живот, по подмышки, по плечи, по горло, по подбородок, по рот, по нос, по глаза, по макушку — и начал тонуть. Тогда он сказал: «Пусть мои пятки сделаются брусками, голени — точилами, спинной хребет — кожемялкой, череп —камнем для растирания красок, кровь — красной краской, кал —черной краской» (так объясняется нахождение в обнажениях минералов для изготовления красок).

Девочка осталась жить с дяндри. Тот замучил ее тасканием воды из речки: она приносила, он выливал. Весною девочка начала просить птиц унести ее. Журавли, гуси, лебеди отказывали, согласились птицы-гаша. Они выдернули по перу и бросили девочке. Та поднялась в воздух и улетела. Напрасно дяндри соблазнял ее новым костюмом, нагрудником, шапкой, затылочным украшением, ноговицами, бахромой на поясе. Она не спустилась. Прилетела к старухе — матери гаша-людей. Та сказала, что ее сыновья могут съесть девочку; чтобы этого не произошло, спрятала ее в игольник. Вечером явились сыновья. Почуяв дух человека, гаша стали просить мать отдать им девочку на съедение. Та согласилась отдать на следующий день вечером, когда они вернутся с охоты. Утром они уже охотились и вдруг услышали чей-то полет. Это летела девочка. Они пустили в нее стрелу и подбили крыло.

В это время шаман Гуривуль, услышав полет, стал просить ее спуститься к нему, обещая построить свайное жилище для защиты от гаша. Она согласилась на жилище на десяти сваях, спустилась и стала женой Гуривуля. Через три года у них родился сын. Однажды пришли гаша. Мать высыпала им на шкуру сушеное мясо, а сына подергала за ухо, чтобы заплакал, и пошла якобы подмывать его. Сама же быстро влезла на лабаз и подняла вверх лесенку. Гаша прибежали и стали грызть сваи. Тогда женщина песней начала призывать Гуривуля. Муж вернулся только после ее троекратного пения-призыва. Он начал пускать стрелы в гаша, убил двух, третий убежал. На месте, где гаша грыз сваю, остался клык. Тогда Гуривуль, взяв клык, пошел по стойбищам искать врага. Найдя его, предложил поискать друг у друга вшей. Когда гаша положил ему па колени голову, он убил его, проколов его же клыком первый шейный позвонок.*

*Искание вшей в волосах друг у друга было особым удовольствием, и часто гость искал у хозяина, после чего хозяин искал у гостя. Этим пользовались враги, чтобы убить шилом в затылок.

Фрагменты этого сказания записаны в разных местах. От эвенков из района Чирингды в 1912 г. на русском языке их записал И. М. Суслов. В одном из фрагментов интерес представляет название группы населения момондой (нгамондри —у сымских эвенков). Момондой — это люди, отличающиеся от эвенков по языку («их не слышали», т. е. не понимали). С ними эвенки вели немую обменную торговлю: эвенки оставляли свои вещи и уходили, а на месте оставленных вещей появлялось другие.

Второй миф — кругобайкальский — распространен в верхней половине бассейна Ангары и севернее, в верховьях Лены и в северном Прибайкалье. Основное названии медведя в нем —манги — является одновременно названием большой группы древнего центральноазиатского населения, носящей название мангитов—мангытов и вошедшей в состав почти всех тунгусоязычных народов, монголов и тюрков. Среди групп эвенков побережья Охотского моря и Омолона имеется название медведя торгандри, которое также является древним родоплеменным названием тунгусов Среднего Приамурья.

Рассказы и сказки о манги - конных охотниках, стремящихся взять в жены эвенкийку, —перекликаются с воспоминаниями о мангиянах, от которых ведут свое происхождение некоторые из верхнеленских эвенков. Среди забайкальских эвенков и маньчжуров много шаманов происходило из рода Манги. По данным С. Широкогорова, их биографии должны были знать начинающие шаманы. У народов Нижнего Приамурья память о манги сохранилась косвенно. У нанайцев словом «манги» называлось одно из антропоморфных изображении из дерева, которые устанавливались по бокам ствола с “захороненной» головой медведя. Оба изображения обозначали предков. Поэтому словом “манги” называли также изображения духа-хозяина дома дюли. Известно, что у удэгэйцев был антропоморфный дух манги. У орочей манги считался покровителем шаманов. Таким образом, у нанайцев, как и у эвенков, мадги — это предки. В далеком прошлом, еще до того как группы забайкальских эвенков вошли в состав нанайцев, у них, как и у соседних эвенков, существовал в варианте культ медведя, внесший в их мифологию и название манги. У всех тунгусоязычных народов Нижнего Приамурья манги связаны с шаманами.

Третий миф — восточный. В нем в одном слове соединены значение «медведь» и название групп, вошедших в состав данного народа. Этот миф встречается у эвенов. В. Г. Богораз записал у омолонских эвенов, что медвежий предок — брат бабушки Дантры — называется Торгандри. В. И. Цинциус записала у негидальцев — дангнта — одно из названии медведя. Фонетический вариант Торгандри — Торгани — имя сына девушки и медведя из эвенской сказки, записанной И. Ткачиком и опубликованной К. А. Новиковой. Краткое содержание этой сказки следующее.
Сестры, ушедшие в оленье стадо, были застигнуты бурей. Ночью, когда они гнались по следам оленей, младшая исчезла. Старшая не нашла ее, в поисках сама провалилась в нору медведя. Около медведя она провела всю зиму, посасывая подушечку его лапы. Весной она вышла вместе с медведем. Тот указал ей дорогу домой. Стала она жить с родителями. Затем опять исчезла. Мать, проходя с водой мимо маленькой пещеры, услышала детским плач. Она пошла в пещеру и увидала дочь и двух малышей: один весь покрыт мехом, другой — обычный ребенок. Мать, чтобы над дочерью не смеялись, взяла воспитывать медвежонка, а дочь —мальчика. Когда братья подросли, юноша захотел помериться силами с медведем. В борьбе человек убил медведя острым камнем, который, как он сказал, заменял ему когти. Брата, убившего медведя, звали Торгани. Умирая, медведь завещал людям ритуал охоты, свежевания, трапезы и захоронения медведя. Мать медведя не ела его мясо. Так объясняется появление запрета на поедание определенных частей медведя для женщин.

Эта сказка распространена в вариантах среди аркинских эвенов, аянских эвенков и на Сахалине. В ней отражен один из обрядов медвежьего ритуала (борьба мальчика с медведем - пуком веток с вложенным внутрь в анатомическом порядке медвежьим костяком), выполнявшийся в 20-х годах подкаменнотунгусскими эвенками.

В сказаниях амурско-зейских эвенков, а также в сказках верхнеленских и северобайкальских, к которым эти сюжеты были занесены из Приамурья, торганэй называются пешие охотники (мужчины и женщины), прямо или косвенно связанные с медведем. В зейских вариантах пеший охотник —сын женщины и медведя — добивается брака с девицей Торганэй (на которую наслоился древний образ хозяйки тайги). Он проходит через ряд испытаний, пока не становится ее мужем. В другом зейском варианте Торганэй— пеший охотник, живущий со своим братом, сыном птицы-девицы, воспитанным в тайге. Торганэю однажды удается разрубить крылья — одежду птицы-девицы — и взять ее в жены. Но через несколько дней он уходит на дальнюю охоту и, вернувшись, никого не находит. После этого он отправляется на восток в поисках жены. В пути ему помогает орел. Затем он встречает утку-девицу, которая ухаживает за младенцем. Тот оказывается его сыном. Мать младенца в тайге не живет, а приходит только кормить его, растет он на попечении утки-девицы. Торганэй подстерегает жену и рубит крылья-одежду, после чего она остается с ним. Сын его, подросши, отправляется на поиски невесты и остается у нее.

В верхнеленском варианте пеший охотник Торганэй соблазнил и отнял жену у конного охотника Болонтура, имевшего и оленей. Один из коней, как и кафтан Болонтура, обладает волшебными качествами, с помощью которых ему удается обманом убить Торганэя и наказать жену.

Связь женщины с медведем отражена и в фольклоре других тунгусо-язычных народов Нижнего Приамурья. Так, по сообщению Пель-Горского, у удэгейцев было предание о происхождении их от брака женщины с медведем. Орочи верили, что в тех случаях, когда охотник убивал медведя —мужа своей сестры, она умирала от печали. В нанайских и ульчских легендах девушка, ставшая женой медведя, сама превращалась в медведицу, когда дети ее подрастали.

Таким образом, по мифам и мифическим сказкам эвенков и эвенов, орочей, ульчей, нанайцев, а также по этнографическим данным медведь связывается с девушкой (женщиной). В западных эвенкийских вариантах связь медведя с девушкой выражена нечетко, медведь рисуется культуртрегером. В восточных вариантах медведь является отцом медвежонка, рожденного девушкой. По представлениям других народов Нижнего Приамурья девица —жена медведя рожает людей. В эвенкийско-эвенских вариантах связь с медведем случайна и девица не превращается в медведицу. В сказках Нижнего Приамурья медведь — постоянный муж при наличии мужа-человека, а женщина превращается в медведицу, когда становится ненужной детям.

Примечательны эвенкийско-эвенские мифы еще и тем, что, во-первых, в восточном варианте медведь завещает человеку обряды ритуала, который сохранился в той или иной степени почти у всех тунгусоязычных народов, исключая маньчжуров. Кроме того, у подкаменнотунгусских эвенков сохранился обряд борьбы мальчика с медведем, который не отмечен ни в фольклоре, ни в ритуале у народов Нижнего Приамурья. Во-вторых, название медведя или сына медведя и девицы бывает этнонимом — названием групп, вошедших в состав древних тунгусов. Эти этнонимы связаны своим происхождением с определенными территориями: нгамэндри — с районом Енисея - Ангары; манги—с районом Ангары—Лены—Север¬ного Прибайкалья; торганэй—торгандри-торгани— с районом Среднего Приамурья и Охотского побережья. Из этих районов мифы-сказки и представления о медведе были разнесены тунгусами на запад от Енисея, на север и северо-восток от Амура.

Представление о медведе и девушке у эвенков и эвенов получило дальнейшее развитие в поверье об особом отношении медведя к девочкам. Медведь их не трогал. Устоявшиеся рассказы превратились в сказки, в вариантах записанные от эвенков и ороков. К девочке, оставшейся одной в чуме, приходил медведь и приносил ей пищу (восточный вариант); приходил и имитировал ее движения (западный вариант).

Случаи, когда охотник проваливался в берлогу медведя, дали повод к рассказам, что медведь не трогает провалившегося в берлогу человека. Охотник, попав к медведю, переждал бурю и почувствовал голод. Посмотрел на медведя —тот сосет лапу. Он подполз к медведю и попробовал пососать медвежий палец. Медведь не выдернул, он спал. Когда кончились большие морозы, охотник вышел из норы и пошел своей дорогой. По пути он ломал все настороженные на медведя самострелы.

Случаи с царапинами на дереве заставили эвенков считать медведя умным. Медведь случайно царапнул ствол дерева повыше человеческой зарубки. Охотник, увидев это, сделал зарубку выше; через несколько дней прошел медведь и сделал царапину еще выше. Это послужило основой для нового варианта сказок о медведе.

Представления о связи девушки с медведем и медвежий ритуал по¬родили немало запретов-оберегов на разные части его мяса. Так, девушки и женщины не могли есть мясо с головы и мозг. Если случайно женщина съедала кусочек мяса с этих частей, то считалось, что во время беременности у нее будут голодные боли, роды будут тяжелыми, а во время кормления ребенка у нее пропадет молоко. Нельзя было есть и мясо с шеи, чтобы во время родов не было судорог, которые могли притянуть голову к спине. Нельзя было есть печень и почки медведя.
Мясо с головы могли есть только мужчины и самые старые женщины. Им первым подавали палочку, на которой были нанизаны кусочки с разных частей головы. Мужчинам не разрешалось есть глаза, которые обычно «хоронили» вместе с головой. Проглатывание глаза охотниками так, чтобы его не коснуться зубами, во время медвежьей трапезы у сымских эвенков, по-видимому, было заимствованным явлением, поскольку оно характерно для их соседей — кетов и алтайских тюрок. У восточных эвенков вместо этого проглатывали, не задевая зубами, ложку сэвэна — вареного и мелко накрошенного мяса, прокипяченного с салом. Навар от медвежьего мяса нельзя было есть ни людям, ни собакам. Его обычно выливали в ямку подальше от стойбища и засыпали землей, чтобы собаки не обнаружили. Мясной навар по концентрации жира действовал отрицательно на желудок и вызывал рвоту.

Кроме того, эвенки считали, что от него на охоте будут мерзнуть ноги, хотя сам жир медведя широко использовали против обмерзания лица и рук.

Обереги-запреты, связанные с медведем, были широко распространены среди эвенков и других тунгусоязычных народов. Захоронение останков медведя было наследием древнейшего магического обряда воспроизводства животных, служивших основой жизни охотника. Чтобы зверь не исчезал, кости его всегда складывали {гуливкил) на лабазе (гулик) —настиле на невысоких сваях или стволах деревьев. Но с головой медведя обращались, как с телом умершего человека: ее «хоронили». Невыполнение этого имело свои последствия. Эвенки говорили: «Кости медведя положи на гулик или дэлкэн, если не положишь, медведь рассердится и разгонит всех зверей перед тобой на охоте” (Подкаменная Тунгуска, Урми), «на охоте сломаешь себе ногу» (Сахалин), «на охоте будет неудача” (Сутам, Учур), «заболеешь» (Олекма), «заболят ноги» (Алгома, истоки Зеи). Длинные кости нельзя разбивать, их надо положить на гулик в направлении к солнцу (Алгома). Мех и старую шкуру медведя нельзя бросать в огонь — медведь рассердится и отомстит (Подкаменная Тунгуска, Учур). Нельзя разбивать поперек череп медведя — при встрече с медведем последний изуродует лицо охотника (Алдан, Учур). Молодым нельзя спать на медвежьей шкуре — родится нервный ребенок.

Медведь, по представлениям олекминских и амурских эвенков, раньше был человеком, потом сэвэки (творец человека и животных) наказал его и надел на него шкуру. Но тем не менее он хорошо слышит и понимает человеческую речь. Он может и петь, его песня строится на мотив: “3′элэнг! З’элэй!”. Поэтому у олекминских эвенков эти слова запева стали синонимом для слова «медведь». Увидев медведя, они кричали ему: «3′элэнг, з’элэй, хурукэл тала! Хурукэл 3’улави!— Делонг, делой, иди туда! Иди домой!”. О медведе следовало говорить только хорошее, так как он мог услышать. Если охотник оговаривался, он лишался удачи на охоте. При встрече с медведем летом нельзя было говорить: «Не боюсь». Услышав, медведь мог напасть на человека. Наоборот, следовало сказать: «Не смотри на меня, иди дальше!». Тем более нельзя было говорить детям: «Медведь тебя съест», — услышав, медведь мог напасть на произнесшего эти слова. Но считалось, что охотник, изуродованный медведем во время схватки, долго проживет. У олекминских эвенков существовало правило не бросать раненого медведя, догнать его и добить или посмотреть, что стало с раненым. Если охотник этого не делал, медведь мог рассердиться и разогнать перед ним всех зверей. Встретив же зимою медведя-шатуна, эвенк должен был его сразу убить или, обнаружив след, прийти на следующий день и убить. Если он этого не делал, то лишался удачи на охоте. Для удачи же на охоте пришивали к подошве кусок медвежьей кожи.

Продолжение следует…

Leave a Comment

Your comment

You can use these tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Please note: Comment moderation is enabled and may delay your comment. There is no need to resubmit your comment.