О культе медведя у эвенков. Часть 2

5:14 am публикации

Для истории происхождения медвежьего ритуала очень важен факт, что ритуал совершался только над медведем, убитым в берлоге. Такая охота производилась осенью, реже весною. В пути медведя могли убить на земле, прежде над убитым таким способом медведем ритуал не производился. Если на охоту в берлоге шло несколько охотников, то в тайге убивал медведя при встрече один охотник.

Раньше убивали рогатиной, подставив ее так, чтобы медведь, навалившись, пронзил себе сердце. Имена охотников-удальцов запоминались, и о них рассказывали легенды, которые разносились по всей тайге. Но не зарегистрировано ни одного рассказа о мастерах охоты в берлоге. Это можно объяснить пережитком древнейшей традиции, своими корнями уходящей к охоте на медведей в пещерах в палеолитическое время. На медведя в берлоге охотник в одиночку не охотился, а приглашал всегда свойственника, позже — человека из другого рода.

В ритуальной охоте существовали свои правила. Охотник, найдя нору, должен был сообщить об этом своему свойственнику, чаще брату жены, и предложить ему убить и освежевать медведя. Передача этого «убийства» называлась ниматкин, а свойственник в таких случаях назывался нимак-~нимэк. К. М. Рычков по этому случаю записал поговорку: «Для медведя восемь чужеродцев легче, чем два брата»; в ней отразилось представление о медведе — брате человека, поэтому и убивать его должен был член другого рода.

Охотник, получив согласие свойственника, передавал ему свою рогатину (ружье). На следующий день, при соблюдении всех правил ухода охотников (тишина на стойбище, запрет для оставшихся брать в руки острые предметы, чесать волосы и т. д.), они уходили друг за другом, впереди шел обнаруживший берлогу. Подойдя к ней, они кричали по-вороньи: “Ки-ик! Ку-ук! Ка-ак!”. Иногда махали руками («крыльями»). Затем нимак перегораживал жердями вход в берлогу и, держа рогатину (ружье) наготове, садился со словами: «Это пришли якуты (или русские) убить тебя!». Выследивший охотник через отверстие в верхней части берлоги беспокоил медведя палкой. Медведь, выходя из берлоги, наваливался всей тяжестью на подставленную рогатину (в XIX в. в медведя чаще стреляли из ружья). Иногда бывали случаи, когда у неправильно поставленной рогатины ломалось древко. Тогда в землю у входа быстро втыкали крестообразно две жерди, загораживая таким образом медведю выход. И выследивший охотник шел делать новое древко из крепкого дерева, чтобы медведь не мучился и не рассердился. Убив медведя, опять извинялись за то, что бил его якут, или русский, или чужеземец. Затем накидывали медведю на шею петлю и выволакивали из норы со словами: “Дед (бабка), потихоньку выходи! Ку-ук! Ки-ик!». Если это была медведица, нору проверяли и медвежат вытаскивали живыми. Иногда их тут же убивали.

Подкаменнотунгусские эвенки вставляли в пасть распорку тургэ со словами: «Дед (бабка), не зевай!». Свежевали чаще тут же, подостлав толстый слой хвойной подстилки или тальниковых ветвей и уложив медведя головой на восток (Сым). Нимак, прорезав шкуру вдоль брюха и вдоль передних лап, начинал отделять ее от туши со словами: «Дед (бабка), шубу снимать станем. Много муравьев бегает, они кусают!». Или: «Это режут тебя глупые люди». Или: «Дед (бабка), кедровки лают по-собачьи, словно вшей ищут друг у друга».

Подрезая шкуру вокруг корковидной ступни и когтей, говорили: «Дед (бабка), женщина обнимает твою лапу». Или: «Дед, потянемся через колодину». Когти или подошву оставляли на лапе, чтобы охотник мог отличить свой след от медвежьего. Иногда вначале подрезали одну лапу, затем по диагонали вторую, затем так же другие две. При этом говорили: «Дед (бабка), ты ходишь по гарям». Так делали, чтобы медведь не заплетался и не падал. После отделения кожи от кистей передних лап на сгибе делали поперечный надрез сухожилия со словами: «Дед (бабка), ты отлежал лапу!». Отделив от кожи кисти задних лап, тоже делали на сгибе поперечный надрез сухожилия со словами: «Дед (бабка), ты отлежал лапу!». Отделяя шкуру от туши, говорили, слегка поскребывая ножом: «Дед, вшей бью». Имитировали разговор. Свежующий спрашивал: «Здесь или там? Где резать?». Нимак отвечал за медведя: «Так, так!».— «Какие тут люди?». — «Остяк (юрак, или якут, или русский)». Чтобы не ссориться с медведем, не говорили: «эвенк». Учурские эвенки, подрезая шкуру вокруг носа, приговаривали: «Муравьи расшалились». Вокруг лап: «Потянемся через колодину». Вокруг ушей: «Сгибается от ветра». Раньше шкуру с головы отделяли вместе с головой у шейных позвонков. Если свежевали на стойбище, то шкуру с головы отдирала самая старая женщина (Сым, Олекма, Учур, Урми). Затем снимали сало. Тушу покрывали ветками срезом на восток и уносили на стойбище сало и шкуру. Сало делили между всеми семьями стойбища. Каждая семья переваривала его отдельно в своем котле. Угостившись салом, шли к нимаку и слушали его рассказ об охоте. На следующий день ехали за тушей с охотничьей нартой или в лодке. Когда тушу подвозили, все оставшиеся выходили навстречу, махали руками с криками «Ку-ук! Ке-ек! Ка-ак!». На стойбище тушу укладывали на толстую хвойную подстилку и продолжали разделку. Вначале отрезали у атланта (шейного позвонка) голову и, отделив ее вместе с легкими, печенью и сердцем, укладывали носом на юг (Сым) на отдельную подстилку (некоторые эвенки отделяли голову от легких, сердца и печени). Нимак тут же съедал сердце медведя в сыром виде, чтобы приобрести свойства медведя. Затем вынимали глаза, чтобы захоронить их вместе с головой. После этого отделяли все внутренности и складывали в брюшину. Наконец делили мясо по суставам: вначале отделяли передние ноги, потом охотник вырезал паховое сало вместо с penis’oм; сало тут же жарили на вертеле, a penis оставляли. Часть мяса делили между всеми и оставляли для родственников и свойственников, живших поблизости.

После этого устраивали медвежий праздник, который назывался у некоторых эвенков нимнгакан, так же как называются фольклорные произведения (миф, сказание, предание, сказка), понятие «древность», «традиция». Ритуал медвежьего праздника прежде продолжался несколько дней. Первое описание его дал К. М. Рычков, которому в 1906—1908 гг. удалось наблюдать его у сымской группы эвенков. В первый день, разложив костер у старого кедра, варили до полуночи шейную часть медведя. Днем вели тунгусский танец, в котором подражали его движениям. В полночь криком «Ку-ук! Ке-ек!» давали знать, что кушанье готово. Тогда вокруг костра усаживались старшие, за ними остальные, и все молча и торжественно ели. Съев, молча расходились. На второй день приготовляли тэкэмин (у восточных эвенков —сэвэн). Опять с утра ничего не ели. Молодежь пела и плясала. В полночь раздавался крик «Ку-ук! Ка-ак!», приглашавший к трапезе. Чтобы походить на чужеродцев — воронов,— все мазали лица сажей и называли друг друга оли (ворон). Затем тихо рассаживались вокруг костра и нимак, которого в этот день называли хуюврэн (повар, букв. — кипятитель), раздавал каждому по ложке тэкэмина. Каждый съедал с благоговением. Потом все расходились по чумам, где досыта ели вареное мясо. В третий день охотники кипятили воду для варки головы. К вечеру голову медведя в шкуре укладывали на бересту мордой на юг и гребнем из бересты имитировали расчесывание «волос» медведю, затем привязывали к ушам кедровую хвою—«серьги», а на голову клали цветную ленту. Хуюврэн (свойственник) после этого вырезал ножом penis и насаживал его на палочку. Каждый мужчина ударял по палочке острием своего ножа. Когда она падала, хуюврэн приступал к снятию шкуры с головы медведя, и только тогда голову опускали в кипяток. В полночь опять криком «Ку-ук! Ка-ак!» оповещали о трапезе. Мужчины чинно усаживались около го¬ловы, которая была выложена на бересту, женщины—около блюда с кусками задней части медведя, и все приступали к трапезе. В это время, по сообщению эвенков, некоторые из них «пытали счастье», т. е. пробовали проглотить глаз медведя, не задев его зубами. Все внимательно следили за глотавшим. Проглотивший должен был стать удачливым охотником.
Последний обряд ритуала — похороны черепа медведя—производился на следующий день или через день. Челюсти, кости, гребень, серьги, ленту, лук и стрелу, которыми стреляли в тушу, складывали на бересту и, завернув, уносили на запад от стойбища. Выбрав в тайге кедр, свёрток подвешивали, а голову насаживали на подрубленный ствол молодого кедра. Затем некоторое расстояние пятились задом и возвращались на стойбище.

После возвращения шаман устраивал камлание для очищения хоронивших, для чего забивали оленя. Считалось, что после этого душа медведя становилась посредником между экшэри (дух-хозяин верхнего мира) и людьми. Шкуру с туши брал себе свойственник, иногда ее передавали шаману, если тот был из рода матери. Шкуру же с головы сымские эвенки всегда передавали шаману. В костюме из медвежьей шкуры шаман камлал в поисках души болящего («лечение»). Лапы медведя подвешивали на шею оленям, чтобы охранять их от волков, иногда клали на лабаз, чтобы хищники не разоряли, иногда привязывали к колыбели, чтобы ребенок не плакал. На медвежьей лапе присягали, слегка подпаливая ее во время присяги. Грудную кость вешали на центральную жердь (чимка) остова чума.

Медвежий ритуал (охота в берлоге, свежевание, варка головы мужчинами, а мяса женщинами, приобщение к мясу, захоронение черепа и других частей вместо целого костяка) отмечен у негидальцев и эвенов, орочей, ульчей, нанайцев (рис. 1—4).

Но наряду с этим ритуалом орочи, ульчи, ороки имели и второй—южного происхождения, по-видимому заимствованный от айнов. Он состоял из воспитания медведя в клетке, кормления его женской грудью, вождения медведя по домам, его убиения, кормления черепа, прощания и захоронения.

Большинство эвенков оставляло лапу для гадания. Что-нибудь загадав, подбрасывали ее и смотрели, какой стороной она упадет. Если падала тыльной стороной вверх - желание должно было исполниться; упадет ладонью — не исполнится. Если по-соседству был шаман, лапу передавали ему для изготовления колотушки для бубна. Гадание на лапе было воспринято первыми шаманами и ими продолжалось на колотушке бубна. Колотушка была первым атрибутом, приобретаемым начинающим шаманом. Вслед за лапой-колотушкой шаманы делали плащ из медвежьей шкуры. У некоторых забайкальских и амурских шаманов было два плаща. Один — из медвежьей шкуры, в нем шаман камлал для лечения, когда он сам входил в свой «нижний мир» в поисках души болящего, которая могла быть унесена туда духами враждебного шамана. Этот плащ и само камлание назывались хэргиник тэкэнин (букв. — корни снизу). Оно всегда производилось с кровавой жертвой. В другом плаще, из шкуры дикого оленя, производились камлания, наслоившиеся на древние охотничьи мистерии, они не имели кровавой жертвы — камлания и плащ назывались угиник тэкэнин (букв.— корни сверху).

В нижнем шаманском мире — на реке энгдекит — помещалось все ушедшее из жизни, поэтому и камлание «вниз», т. е. в нижний шаманский мир, колотушку и плащ из медвежьей шкуры также можно отнести к более ранним атрибутам шамана и к первым действиям, введенным шаманами. А это в свою очередь свидетельствует о появлении медвежьих обрядов у тунгусоязычных народов значительно позже охотничьих мистерий. Неучастие шаманов в медвежьем ритуале говорит о том, что ритуал развился до начала становления шаманства.

Рис. 1. Чуки алдано-учурских эвенков.

Уточнить время становления всех обрядов ритуала позволяет, во-первых, факт совершения ритуала двумя родами (позже —двумя большими семьями из разных родов, находящихся во взаимобрачных отношениях). Эти роды на раннем этапе могли быть из разных этнических групп (эвенки и нгамэндри, эвенки и манги, эвенки и торган и др.). Традиция участия при выполнении ритуала лиц, находящихся в отношениях свойства, сохранилась до нашего времени. Судя по пережиткам, свойственники—родня по жене, по матери (и сам охотник) —были ведущими во всех обрядах. Это подтверждается и применяемой при свершении обряда терминологией, образованной от корня да- (передавать просьбу, сватать). Во-вторых — роль ворона во всех обрядах ритуала. Очень важно, что эта роль, значительная у западных групп, по мере продвижения на восток уменьшалась, пока не ограничилась одним подражанием крику ворона. Среди современных олекминских эвенков сохранился во фрагментах рассказ о браке эвенкийки с вороном, который не понимал языка жены. А среди соседей их — верхнеалданских эвенков — сохранились фрагменты рассказа о том, что в давнее время вороны оли были людьми, но с другим, чем у эвенков, языком, потом дух-хозяин верхнего мира наказал их и они стали птицами. У илимпийских эвенков к северу от Нижней Тунгуски в варианте мифа о сотворении человека именно ворон был помощником творца, а не собака, обычно фигурирующая в этой роли. Ворон стал помощником творца после сотворения им человека и животных. Он летал над землей, наблюдая за жизнью людей, и сообщал об этом творцу.

Рис. 2. Чуки амгунских звенков.

На соседство предков современных чукчей и коряков с пратунгусами указывают лингвистическая и некоторая этнографическая близость. Из общей для них лексики в данном случае представляют интерес два слова: “ворон» и «свойственник». Тунгусское оли-уоли—воли имеет аналогию в чукотском (вэтлы) и в чаучувенском диалекте корякского языка (вэллы). Слово мата (в эвенкийском и эвенском — свойственник, чужеродец, гость, пришелец, богатырь) в чукотском и корякском языках является корнем, от которого образуется вся терминология свойства и глаголы «сватать», «получать пай от охотничьей добычи».

Анализ этих терминов позволяет в соседях пратунгусов видеть сибирских предков современных чукчей и коряков в период формирования медвежьего ритуала.

Можно высказать предположение, что в формировании медвежьего ритуала приняли участие предки палеоазиатов, подобно тому как в состав разных групп пратунгусов вошли нгамэндри, манги и торган и их этнонимы получили два значения: предок и медведь.

Рис. 3. Чуки нанайцев.

Таким образом, нынешнее состояние изученности медвежьего ритуала у эвенков, собственно говоря у пратунгусов, позволяет сделать следующие выводы относительно времени и места его возникновения.

1. Воспроизведение всего ритуала только над медведем, убитым в берлоге, указывает на наследование древнейшего способа охоты на медведя в пещерах.
2. Ритуал включил раннюю охотничью традицию сохранения костей животных для воспроизводства последних.
3. У пратунгусов сам ритуал развился только после расселения их по горной тайге, в которой водились медведи. Об этом говорит лексика, относящаяся к охоте на лося и медведя, а также к флоре тайги, общая для тунгусо-маньчжурских языков без собственно маньчжурского.
4. В создании медвежьих мифов и ритуала приняли участие и оказали на них влияние нетунгусоязычные группы, которые соседствовали с пра-тунгусами в разных районах горной тайги (нгамэндри, манги, торган и группы сибирских предков современных чукчей и коряков). Они-то, вероятно, и придали отдельным обрядам ритуала тотемистический характер.
5. Учитывая пути расселения пратунгусов по тайге в районы распространения медвежьих мифов (сказок), можно считать, что местом формирования медвежьих мифов и ритуала была горная тайга, примыкавшая с запада и с востока к Байкалу. Отсюда отдельные группы тунгусов еще в дооленеводческий период вынесли основные элементы обряда на восток до устья Амура и Охотского моря, на север до тундровой зоны и на запад от Еписея. К XX в. сохранились только фрагменты мифов и неполные обряды ритуала.

Рис. 4. Чуки эвенков.

Полная публикация Г.М. Василевича “О культе медведя у эвенков” ( объем - 3,7 Мb): Василевич-Горы

По материалам публикации Г.М. Василевича

Leave a Comment

Your comment

You can use these tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Please note: Comment moderation is enabled and may delay your comment. There is no need to resubmit your comment.