Право на ошибку. Шорские эпические сказания

8:14 am Этнография

Сказание - вещь многогранная, удивительная…Для народов, у которых роль сказителя велика, уважение и почет безмерны, сказание - объемно и представляется совсем иначе, чем обычные сказки для приятного времяпрепровождения. Оно чем-то схоже с путешествием шамана, сакрализовано.

Запрет на искажение сказания, отдельных имен, равно как и не менее распространенный запрет оставлять сказание незавершенным, недорассказанным - является одной из ярких и характерных черт живой эпической традиции. Примеров такого рода отношения к эпическому тексту известно множество. Они зафиксированы в разных традициях, хотя подобные свидетельства не следует воспринимать буквально, что хорошо было подмечено в свое время еще А.Б. Лордом в Югославии. Аналогичные легендарные рассказы по этому поводу были записаны исследователями у алтайцев, хакасов, тувинцев, якутов, монголов. Недопустимость прерывания исполнения, не доведения его до конца, искажения имен богатырей, действительно, декларируется всеми сказителями.

Важно подчеркнуть, что речь идет именно о сакрализованной эпической поэзии, принципиально отличной от сказочной прозы. В случае со сказками несложно обнаружить сюжеты, построенные целиком на идее прерывания повествования. Например, в восточнославянской традиций хорошо известны “анекдоты о супругах”, в которых сказочник или же солдат-рассказчик специально так рассказывает сказку, чтобы процесс был прерван: в наказание либо муж бьет непослушную жену, прервавшую сказителя, либо солдат заставляет рассказывать сказку тех, кто его прервал. Прерывание процесса сказывания здесь не ведет к наказанию сказителя (хотя момент наказания все же присутствует - наказываются те, кто мешает процессу рассказывания).

Эпическая традиция знает множество фактов безболезненного временного прерывания повествования. Так, еще недавно у хороших сказителей нормой считалось сказание, начатое в одну ночь и рассказанное до конца (или продолженное) на следующую, или на следующие ночи. Здесь, очевидно, говорить о”прерванном повествовании” нельзя. Есть и более сложные варианты, когда недорассказанное в одном селении сказание вполне может быть дорассказано - через несколько дней, в другом месте и в другой аудитории, т.е. также все-таки доведено до конца. Как и в первом случае, этот вариант, по-видимому, также не может быть сочтен примером “прерванного повествования”.

К сожалению, в литературе известен лишь весьма ограниченный набор вариантов трактовок такого рода запретов. И именно в связи с этим мы попробуем предложить собственное видение проблемы на основе как новых полевых материалов последней четверти XX века, так и, по возможности, новых подходов к их анализу, позволяющих выйти за рамки собственно фольклористических и даже в какой-то мере этнологических методов анализа. Но сначала представим в основных чертах типологически сходный материал из эпической традиции шорцев - небольшого тюркского народа, в основной массе проживающего на юге современной Кемеровской области на юге Западной Сибири.

“Мифологично” ушел из жизни известный сказитель-кайчы Якуб Арбачаков из улуса Красный Яр: накануне смерти, это случилось в январе 1929 г., кайчы Якуб исполнял односельчанам сказание “Алтын-Кылыш”, но - по неизвестным причинам - не довел повествование до конца. Ночью, как рассказывала мне сказительница, знавшая Якуба, к нему пришли богатыри из этого сказания, избили его и изломали его кай-комус. Кайчы Якуб после этого слёг и вскоре умер.

Подобный случай произошел в начале XX века и в улусе Сибиргинском. В то время самым знаменитым сказителем во всем нижнемрасском районе считался кайчы Пашке. Во время исполнения сказаний голос его звучал так, что заслонка в печи как колокол гудела. Рассказывая сказание “Човаш-оолак и Окус-оолак - это сказание считается “сказкой с хозяином, нывак-ээзи”, - он неправильно назвал имя одного из богатырей. Пришел кайчы домой, лежит на кровати, трубку курит, переживает. И вот к нему ночью явился некий черный человек с волосяной веревкой в руках, обмотал волосом лежавшего на кровати кайчы, предрек ему в наказание за искажение сказания смерть через 3 дня и затем сбросил его на пол. Домашние даже проснулись от звука падения. Утром сказитель встал, голову повесил, не кушает. Говорит своим домашним: “Не болею, а хуже болезни у меня, через 3 дня умру”. Как рассказывают, через 3 дня кайчы Пашке, действительно, скончался .

Вариант этого же сообщения со ссылкой на В.Е. Таннагашева был опубликован несколько лет назад Л.Н. Арбачаковой («Однажды Кай Чывашка, решил рассказать сказание, в котором нельзя было ошибаться, иначе, как считали кайчы, дух кайа (сказания) может наказать. Во время сказывания он неправильно назвал имя богатыря и вдруг увидел молодого человека. Он был невысокого роста, плечист, а в руке держал (кыл паг) волосяную веревку. Мужчина сказал: “Тебе осталось жить три дня и ударил его этой веревкой”…»).

Кайчы В.Е. Таннагашев, например, говорит о себе:

“Отец меня с 5 лет по сказкам водил. С 5 лет я помнил Морошкину сказку [сказание, исполнявшееся Н.А. Напазаковым]. Сейчас в одном месте подзабыл…До армии много же я переслушал. Я 122 [сказания], что ли, насчитал. А сейчас сказок, может, 70 [осталось]. Оно не забывается, [лишь] какой-то кусочек, и уже нельзя [рассказывать]“.

Изредка типологически сходный легендарный шорский материал о возможном наказании за искажение, например, имен богатырей, встречается и в литературе, но при этом он всегда трактуется как свидетельство вмешательства хозяина кая (кай-ээзи), что является неточностью; во всех подобных случаях речь идет исключительно о хозяине конкретного сказания, нывак-ээзи.

Из интересных трактовок существующего материала можно упомянуть лишь две.

С культурологических/этнологических позиций пыталась подойти к интерпретации эпических текстов (в основном на основе собственного тувинского материала) немецкая исследовательница Эрика Таубэ. Справедливо заметив, что “сообщения о запрете на рассказывание в случае недостаточного знания имен не содержат каких-либо объяснений того, почему это незнание является столь важным”, автор в поисках ответа пришла к выводу о возможности объяснения этого запрета через аналогии с шаманскими камланиями.

Э. Таубэ писала в 1997 г.:

“…позитивных героев вместе с их конями, можно … рассматривать одновременно и как духов, призываемых посредством сказывания - как [призываются] духи-помощники посредством ритуальных призывов, которые проникают в сказителя - как духи в шамана - и действуют во благо тех, кого постигло несчастье”

и далее:

“Если сказитель забудет имя [героя], то призывание определенного эпического образа (духа-помощника) не сработает, и он не сможет материализоваться. Если бы не вспомнилось имя богатырского коня, то дух-герой оказался бы беспомощным в борьбе против демонов, приносящих вред обществу… Если бы сказитель из-за неточности в воспоминании назвал бы некий образ искаженным именем, то этот образ, в связи с этим, материализовался бы также с изувеченным телом и не был бы полностью готов к действию”.

Имя, действительно, чрезвычайно важно. Знание имени, например, в экзорцистских обрядах, напр., чымыр у телеутов, давало ритуальному специалисту власть над болезнетворным духом и позволяло изгнать его из тела больного. Но о чем это свидетельствует применительно к эпической традиции? В рассуждениях Э. Таубэ не приводится материал из каких-либо эпических традиций, рассказывающий о том, в чем могло бы заключаться “увечье” богатыря в случае, если бы сказитель перепутал его имя. Автор ссылается лишь на текст одного улегера тувинцев Монгольского Алтая (улегер - в данном случае - “притча”, наставления).

По моим материалам, кардинальным образом спутать имя богатыря или одной из главных героинь было вообще довольно сложно (хотя такое и случалось иногда), поскольку практически все они могут быть сгруппированы в несколько больших групп с достаточно четким разделением на мужские и женские, на заведомо положительные и отрицательные и т.п. Кроме того, имена эпических персонажей были сопряжены не столько с “их образами”, сколько с их образами в представлении каждого конкретного сказителя.

Мне приходилось целенаправленно расспрашивать по этому поводу кайчы В.Е. Таннагашева. Например, богатырь Алтын-Шаппа - всегда и во всех сказаниях у нижнемрасских сказителей играющий второстепенную роль - представляется ему хорошим богатырем: “…И красивый. И приветливый. Всё это - данные у него хорошие”.

Для сказителя все богатыри разные. Кара-Кан, скажем, видится “темнокожим”. Волосы у Кара-ханов не курчавые, прямые, длинные. На голове обязательно шлем. У молодых нет бороды, но с возрастом появляется черная борода. Такие богатыри, как Алтын-Сом, Алтын-Кылыш, кажутся ему “русыми, с курчавинкой”. Можно отличить алыпов и по одежде. Кольчуги (куяки из колец) кажутся ему длиною ниже колен, а, скажем, золотые или железные куяки - “чуть ниже пояса”. Поскольку такого рода сведения у шорских сказителей никем более не собирались, то в настоящее время не представляется возможным судить о том, насколько такие представления о богатырях могли быть едиными у разных исполнителей.

Здесь же попутно можно затронуть вопрос о том, насколько тщательно сказитель должен (кстати, кому должен? - этнографу или фольклористу?) описывать богатырей, их внешность, их доспехи, их вооружение. Действительно ли сказитель, не указавший на то, что богатырь вышел из своего дворца, вооруженный, например, мечом, моделирует ситуацию реального появления (в сказании) богатыря без меча, а, забыв указать на цвет волос алыпа и наличие у него бороды, сказитель тем самым вызовет появление вообще не того богатыря?

Шорский эпос на поставленные (риторические) вопросы не дает положительного ответа. Тексты, в которых бы сказители детально описывали внешность алыпов или их суженых, пока не известны. Обычно при описании девушек сказитель сравнивает их красоту со светом солнца и луны (стандартный текст на уровне эпической формулы), а о богатырях - лишь изредка - может быть сказано, что лица. их стали подобны [цветом] пожарам на палах (также эпическая формула, известная и в шаманских текстах). Практически ничего и никогда не сообщается о богатырской одежде. Порой о богатыре достаточно бывает сказать, что он был обут в сапоги, или же что на нем была, например, черная лисья шапка. Но не значит же это, что если богатырь был обут в сапоги, то кроме сапог на нем ничего больше не было?!

Надо подчеркнуть, что шорский эпос не является исключением в Саяно-Алтайском регионе. Стремясь к большей динамичности повествования, здесь поступают практически так же все сказители у всех этнических групп - и у алтайцев и у хакасов. Это явление - как явно контрастирующее с подробнейшими описаниями якутских эпических сказаний олонхо - было отмечено еще в конце 1920-х - первой половине 1930-х гг. Позже об этом же писал И.В. Пухов, обоснованно считавший, что в данном случае следует говорить не об “измельчании” этих сказаний по сравнению с якутскими, а просто об ином развитии эпоса этих народов в сравнении с олонхо.

На широких материалах не подтверждается и гипотеза Э. Таубэ о героях с их конями как о духах, призываемых сказителем и вселяющихся в него. Сказитель не призывает богатырей-духов, а сам отправляется в их мир. Иначе говоря (используя представления об основных шаманских техниках), сказитель не вселяет духов, а применяет технику “шаманского путешествия”, вероятно пользуясь помощью своих духов-тос и наверняка находясь подпристальным вниманием со стороны “хозяина” кая и/или “хозяина” сказания.

Принципиально отличный подход к материалу был продемонстрирован недавно в отечественной литературе по отношению к интерпретации запрета на прерывание повествования. В статье”Магия прерванного повествования” В.И. Харитонова пришла к выводу о том, что:

“Ответ на вопрос, почему сказитель, нарушивший один из важнейших запретов, не только встретил наяву персонаж собственного повествования, но заболел и умер, кажется, достаточно очевиден:
неумение организовать “параллельную работу мозга”, то есть, находясь в ИСС (измененном состоянии сознания), оставаться одновременно в ОСС (обычном состоянии сознания) (это способны делать некоторые современные экстрасенсы) приводит к тому. что при резком прерывании творческого процесса не успевает осуществиться полная перестройка работы мозга, возникает некое наслоение, сшибка двух вариантов работы в ОСС и ИСС одновременно, результатом чего является галлюцинирование наяву, тяжелые психофизические страдания и, как утверждает фольклор, даже смерть”.

Такое объяснение преимущественнее многих традиционных культурологических трактовок, поскольку пытается оценить специфику работы мозга в творческом процессе. Тем не менее, и здесь некоторые вопросы остаются без удовлетворительного ответа.

Во-первых, в ряде случаев мы абсолютно точно не имеем возможности говорить о резком прерывании творческого процесса”: просто наступило утро и сказывание надо было остановить, или же сказителю надо было уезжать из этого улуса.

Во-вторых, если исходить из моей гипотезы о специфике организации процесса сказывания у шорцев с чередованием измененного и обычного состояний сознания, “видением” и “переводом”, то, по крайней мере, в случае с шорскими кайчы не приходится говорить об их “неумении организовать “параллельную работу мозга”, то есть, находясь в ИСС, оставаться одновременно в ОСС”.

Впрочем, до того, как будет понятна степень погружения в ИСС, используемая сказителем при исполнении эпоса, рассуждать о причинах и последствиях резкого прерывания творческого процесса, видимо, еще рано. В варианте объяснения В. И. Харитоновой речь, очевидно, идет о глубоких стадиях погружения в ИСС, но можно ли вообще говорить об этом применительно к сказителю - сказать определенно нельзя. Единичные случаи, описанные выше, были характерны, вероятно, лишь для особо одаренных сказителей-творцов к тому же “запрограммированных” традицией и рассказами о наказанных сказителях. Утверждение без указания на конкретный материал А.М. Сагалаева и И. В. Октябрьской о том, что сказитель в ходе повествования достигал “состояния, близкого трансу”, видимо является авторским предположением; во всяком случае, пока убедительных свидетельств этому на Саяно-Алтае обнаружить не удавалось.

Но вернемся к заявленному в названии статьи утверждению о”праве на ошибку”. А было ли оно у сказителей?

Очевидно, что к ошибке в традиции относились совершенно по-разному, причем не только сами сказители, но даже “хозяева сказаний”.

Яркий пример специфического отношения духа сказания к сказителю зафиксирован во второй половине 1990-х гг. на “соседней” с Горной Шорией территории, в Онгудайском районе Республики Алтай. Молодой сказитель Аржан Кёзёрёков, постигавший в то время премудрости кая и сказительского мастерства, однажды сочинил сказание “Тензебий”. Летом он полностью спел это сказание. Ночью к нему пришел человек - богатырь - и чуть не побил его …, но не побил. Сказал: “Сейчас сказителей очень мало. А ты - сказитель… Как тебя побить?… Сказителей и так уже почти нет…”

После этого Аржан повторно спел это сказание. Пел очень внимательно, аккуратно. Опять к нему пришел богатырь, сказал Аржану: “Неплохо поешь. Кое-что только забыл. Так и пой дальше, будь только внимательным”.

Одним из наиболее важных результатов моего общения с шорскими сказителями - в рассматриваемом контексте - стало уяснение одного из базовых, но широко не афишируемых принципов “верности тексту”, согласно которому “дороги” сказания понимаются не как статика, а именно как дороги, ведущие к цели. Как и шаману, сказителю важно знать цель “маршрута” и основные вехи на пути к достижению этой цели. Как путь шамана-жреца в каждом конкретном случае больших камланий-жертвоприношений должен пройти по привычной (заранее известной; в данном случае шаману даже не требуется заранее узнавать у созываемых им для”путешествия” духов о том, к кому и как он должен идти) для него и зрителей-участников дороге с преодолением обязательного набора препятствий (зовущие утопленники, жилище узютов, колодки-прессы и т.п.), так и путь сказителя, примостившегося на крупе боевого коня своего героя, должен в каждом сказании пройти по устоявшемуся маршруту. Но путь этот - не “догма”.

Хорошо известно, что сказитель может одно и то же сказание рассказать по-разному, короче и длиннее, опуская некие эпизоды или, наоборот, вводя их. “Длина песни определяется … слушателями”, как писал об этом А.Б. Лорд. И шорские материалы хорошо это подтверждают.

В подтверждение того, что дороги сказания и часто даже имена персонажей в “одних и тех же сказаниях” могут до известных пределов варьироваться не только в рамках одной сказительской школы, но даже у одного сказителя, можно сослаться на анализ примеров повторных записей текстов. Очевидно, что до сих пор ни одному фольклористу не удалось записать - и это типичная ситуация для живого эпического творчества вообще - от одного итого же сказителя (не говоря о разных сказителях, перенявших тот или иной текст от одного “учителя” или же и вовсе о сказителях из разных сказительских “школ”) хотя бы дважды один и тот же текст, который бы не имел каких-либо более или менее серьезных изменений.

По материалам работ Д.А. Функа “ПРАВО НА ОШИБКУ. ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О ЗАПРЕТЕ НА
ИСКАЖЕНИЕ ЭПИЧЕСКИХ СКАЗАНИЙ У ШОРСКИХ СКАЗИТЕЛЕЙ”

4 Responses
  1. katgift12 :

    Date: March 13, 2009 @ 7:04 pm

    У маленьких детей есть то же чувство “незавершенного гештальта”, которое, по-видимому, движет и сказителями архаических культур. Если ребенку не дочитать на ночь даже хорошо известную ему сказку, он будет волноваться, канючить, может заплакать. Достаточно скороговоркой пробормотать хорошо известный ребенку конец и он успокоится.

  2. admin :

    Date: March 13, 2009 @ 7:34 pm

    katgift12

    Хммм…Интересный оборот. Как то не задумывался над таким сравнением…Однозначно, яление носит характер психологического. Учитывая необычность психики сказителей (и шаманов кстати тоже), “наказание” за ошибку может объяснятся именно нутренними волнениями и экстраощущениями.

  3. katgift12 :

    Date: March 13, 2009 @ 7:48 pm

    Разумеется, Вы правы! Именно это явление с изумлением описывали первые немецкие этнографы конца 18, начала 19 века. Когда человек, нарушивший племенное табу, ложился и помирал у них на глазах, оставаясь при этом формально совершенно здоровым. Немцам с их логическим устройством мозгов это казалось, разумеется, дикостью. Ну а вообще-то другой способ (более древний, надо признать) постижения целостности мира. С неизбежными издержками, конечно. Но так ведь и у нас не без них. А дети - что ж, “онтогенез есть краткое повторение филогенеза” :)

  4. admin :

    Date: March 13, 2009 @ 8:08 pm

    katgift12

    Абсолютно согласен!И для меня, как этнографа-авантюриста (недавно так охарактеризовали нас), именно возможность погружения в среду, где целостность мира восприниматься начинает иначе, есть высшее приключение…И судить об обычаях, ритуалах и культах древности можно тогда более объективно, когда изучаемая среда не является чуждой на 100%. О чем многие забывают или не хотят понимать)

Leave a Comment

Your comment

You can use these tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Please note: Comment moderation is enabled and may delay your comment. There is no need to resubmit your comment.