Клуб экстремального отдыха "Мустаг"

В начале 80-х годов я был студентом Алтайского университета. С барнаульцем Игорем Чайковским мы учились в одной группе. Под новый 1984 год Игорь в первый раз женился. Жена его была родом из Третьяковского района, из села Ивановки. Зимняя сессия для нас с Чайковским не задалась, и весной, взяв академические отпуска, мы отправились на заработки порознь, но в сходном направлении: я поехал на Чарыш, строить силосные башни; а Игорь — на родину жены, пасти с тестем коров.
В июне, получив заработанное, я навестил знакомых биологов неподалеку от Змеиногорска. На базе в Рязановке их не застал, зато добрался до Лазурки и, осматривая заброшенные рудники, два дня рыскал по окрестной тайге. Поднявшись на довлеющую над всей окружающей местностью гору Ревнюху и озирая пространства на десятки километров кругом, я видел на раскинувшихся к юго-западу лугах пасущиеся стада коров и, будь у меня сильный бинокль, мог бы разглядеть рядом с ними Игоря верхом на лошади. Впрочем, узнать, как рядом мы тогда были, довелось только осенью.

С Чайковским мы встретились в сентябре, после того, как я проторчал вторую половину лета там же, в окрестностях Чарыша, осваивая средства, выделенные на исследование пещер Географическим обществом СССР. Экспедиция состояла всего из четырех человек: Полунина, меня, бородатого юриста Селезнева и Вадима Константиновича Вистингаузена. Вадим, как осколок старого спелеологического сообщества, придавал нашему предприятию легитимности. В 60-70-х годах он бывал на Алтае с томскими спелеологами, а потом работал в Западно-Сибирском карстовом отряде Геологического управления до самого его расформирования. Бассейн Чарыша был одним из районов, которым отряд плотно занимался, а Вистингаузен аккуратно копировал для себя все материалы, оказавшись в результате единственным владельцем уникального архива.

В июле-августе мы сначала обследовали окрестности Усть-Пустынки, а потом побывали на левом чарышском притоке Ине, в поселках Чинета и Тигирек. Как раз посередине между этими пунктами и находится гора Небо, ради которой затеян рассказ.
В окрестностях Тигирека, бывшей казачьей крепости, притулившейся у подножия пограничного с Казахстаном Тигирецкого хребта, есть две большие пещеры: одну открыл Карстовый отряд, другая известна еще со времен побывавшего тут в восемнадцатом веке путешественника Палласа. Обе они со временем преподнесли нам уроки на важную тему «скрытых пустот».

Пещера Тигирек-2 расположена над левым берегом Ини, на высоком плато, через которое проходит дорога из Чинеты. Широкий вход в карстовой воронке со снежником нашли томичи. Тридцатиметровый колодец за входом приводит в грот, на котором пещера считалась закончившейся: дальше была непроходимая узость. Тогда, в 1984 году, мы перед ней и остановились. А через восемь лет мы вернулись туда с новосибирцем Геной Максимовым и проскочили эту узость с необычайной легкостью. За ней оказался уступ, под которым открывалась огромная черная пустота — большой галерейный зал, спускавшийся, не теряя объема, до глубины ста тридцати метров.

Другая пещера, Ящур, — находится по другую сторону Ини и не столь высоко. Ее вход выше реки на сотню метров, на склоне горы. Вход небольшой, но, войдя в него нагнувшись, попадаешь в просторный зал, освещенный дневным светом из провалов в потолке. Легенду об этой пещере записал дореволюционный фольклорист Гуляев: рассказывали, что в ней живет ящер, выползающий по утрам из глубины, производя шум и источая свет. Противоположная входу стена действительно озаряется, когда вышедшее из-за горы солнце бьет лучами в провал. А в гроте живет великое множество голубей, которые, взлетая разом, порождают издалека слышный гул — стены работают как резонатор.

Если спуститься по осыпающемуся толстому слою птичьего гуано в нижнюю часть грота, можно увидеть в стене, на двухметровой высоте, лаз. Вскарабкавшись в него, попадаешь в лабиринт нешироких ходов, разделенный на два этажа четырехметровым колодцем. Внизу пещера заканчивалась каменной комнатой, из которой дальше уводила малогабаритная нора, упирающаяся, если присмотреться, в тупик.

Так было, повторяю, в 84-м и в последующих годах, когда я заглядывал сюда, сплавляясь по реке или оказавшись рядом с Тигиреком по иной надобности. И только в десятилетний юбилей знакомства с пещерой, летом 94-го, я рискнул протиснуться по тупиковому лазу дальше, промокнул животом собравшуюся в нем лужу и без труда выбрался в большой зал с замечательно красивыми нетронутыми сталактитами. Пещера оказалась, по меньшей мере, в два раза длиннее, чем считалось, хотя я попал в эту малодоступную часть не первым — в дальнем конце обнаружились наскальные автографы усть-каменогорских коллег из клуба «Сумган».

Так вот, Игоря Чайковского я встретил уже в сентябре и выслушивал рассказ о том, как он провел лето, в барнаульском пивбаре «Мочалка», у Русских бань. Игорь пас коров и июнь, и июль, узнав много нового о нравах этих животных и обычаях обслуживающих их пастухов. Он научился запрягать коня, щелкать кнутом, стрелять из ружья, и сам уже изрядно оскотинился. Ему осточертел однообразно выпивающий тесть, и он сошелся с местным охотником Николаем Петровичем. Тот был родом с Верх-Убинского и долго жил в Андреевском поселке неподалеку от Тигирека, близ перевала дороги с Ини на Белую. Петрович почувствовал в Игоре этнографический интерес и долго кормил его, как историка, байками о кержаках, которых немало в жизни навидался, а еще больше о них наслушался. Когда Игорь уже засобирался обратно в город, Петрович взял коней и устроил ему прогулку по местам своей молодости. Они перебрались через реку Белую, пересекли верховья Ханхары и поднялись на гору Сердцеву, по которой над ущельем Ини проходит дорога из Тигирека. С вершины Петрович указал на горный массив, лежащий по ту сторону сжатой скалами инской долины, и сказал: «Там — Небо!».

Дабы понять, что это значило, надо вкратце раскрыть содержание одной из тех легенд, которыми Петрович потчевал Чайковского все несколько недель до того. Говоря коротко, он рассказывал, что в середине прошлого, девятнадцатого века, когда старообрядцы, выдавливаемые густеющим потоком переселенцев из обжитых мест, стали уходить с притоков Алея и Чарыша южнее, на таежную глухую Убу, им пришлось там столкнуться с самыми натуральными чертями. Сначала те прикидывались китайцами, которые заправляли по верховьям Бухтармы и Иртыша, но нормальным китайцам в российских кабинетских землях делать нечего, а эти зачем-то шли на север, в сторону Колывани. Нечасто, но регулярно пробирались через тайгу по двое, по трое, избегая людей, но попадаясь-таки иногда на глаза. Чертей в них опознали как раз в тех местах, где мне удалось побывать летом 83-го, — Петрович упоминал большие пороги, которые перегораживают Убу чуть ниже Карагужихи. Началось с того, что двух бродячих китайцев задержал забравшийся в эту глушь урядник, — самим кержакам, вероятно, до бродяг особого дела не было. Урядник был легендарный, из казаков, звали его Степан, а поскольку происходил он с крепости Форпост на устье Убы, то звали его Устюбинским, коротко — Устюбой.

Тут бы мне и заподозрить, что Игорь меня разыгрывает им самим сочиненными байками. Но поймите — он не слишком интересовался моими делами. Возможно, я ему когда-то рассказывал и о своем походе на Карагужиху, и про бывшую деревню Устюбу с ее пещерами, но ведь с тех пор уже год прошел! Невероятно, если он это припомнил теперь, чтобы слепить такую историю. Надо еще иметь в виду, как он все это рассказывал: не как замшелую былину, а будто сюжет прочитанного романа. У самого Чайковского имелись писательские амбиции, но в этом случае, скорее всего, был стройно изложен настоящий услышанный им рассказ. Этот охотник Николай Петрович был не дикарь какой-нибудь: служил в погранвойсках и какое-то время работал в Староалейском в милиции — то есть, по крайней мере, умел составлять протоколы.

Так вот, урядник Степан Устюба с подручными изловил на лесной тропе пару неустановленных личностей и запер их в сарае ближайшего опорного пункта охраны правопорядка. Хоть деревня была кержацкая, но какая-то общественная избенка для гостей там имелась. И сидели задержанные взаперти два дня и три ночи, пока казаки справляли поблизости свои дела — скорей всего, просто охотились. И все три ночи вокруг деревни происходило черт знает что, как в диканьских рассказах Гоголя, — нашествие нечисти, вой и скрежет зубовный. Узнав о безобразиях по возвращении в деревню, Степан учинил пленникам строгий распрос. И обнаружилось, что к роду человеческому они имеют принадлежность не самую прямую. Имелись ли в виду подпиленные рога или вертикальный зрачок, как у Хеллбоя и ситха из первого эпизода «Star Wars» (напомню на всякий случай, что до появления этих фильмов оставалось лет двадцать), или некие нечеловеческие способности — неясно, но урядник решил немедленно конвоировать пойманных монстров туда, где с ними смогут разобраться компетентно: в Синоде ли, в Академии Наук или в Управлении полиции — все равно. Но не успели казаки сколько-нибудь далеко отойти от селения, как конвоируемые попрыгали с обрыва в струи Убы и были унесены прямиком в пороги. Большие убинские пороги (которые сплавщики называют БУП) — это такая мясорубка, после которой найти что-нибудь затруднительно. Вот тела китайских чертей и не нашли, сколь ни искали.

А ведь в ходе недолгого, но пристрастного допроса (на котором Степан то ли жег их огнем, то ли крестом угрожал, да и вообще непонятно, на каком языке с китайцами объяснялся) удалось выяснить, что пробираются черти в Россию затем, чтобы освободить своего заточенного в северных предгорьях хозяина. Или даже все эти обстоятельства прояснились много позже, от других изловленных чертеняк, потому что охоту на них вскоре сочли своим первейшим долгом не только жители одной убинской деревни, но и все кержаки по эту и по ту сторону водораздельного хребта. (По этому хребту ныне проходит граница с Казахстаном и называется он сначала Тигирецким, потом Коксуйским, затем Холзуном и Листвягой, доходя до самого истока Катуни и горы Белухи).

Степан же Устюба после того случая полицейскую службу бросил и, собрав вокруг себя небольшую отчаянную шайку, долго бродил по горам и долам, жестоко пытая каждого встреченного иноземца и не гнушаясь уже ради святого дела и грабежом. Слухи о нем доносились некоторое время с восточной стороны — из-за Чарыша, Ануя и реки Песчаной, но потом заглохли. А вокруг Тигирецких белков еще долго передавали из уст в уста, что цель Устюбы — отыскать ту гору, из которой до сих пор не может выбраться бесовский хозяин, который пытался взобраться на Небо, чтобы заявить свои права, но был оттуда низвергнут.

И вот через сотню с лишним лет бывший пограничник и мент Николай Петрович, знавший эту седую легенду с детства, испытал озарение, когда в очередной раз увидел известную всем и каждому на чарышской Ине гору Небо, которая, мало того что названа так странно с незапамятных времен, но еще и имеет на вершине обширную вмятину типа кратера и уходящую в недра бездонную яму. Понятно, что именно сюда был сброшен с небес возомнивший о себе черт, сюда пробирались с юга-востока китайские бесопоклонники и как раз это место безуспешно разыскивал, да так вроде бы и не нашел казак Степан Устюба. Стоя рядом с Петровичем на горе Сердцевой, Игорь Чайковский различил на восточной стороне инской долины выположенное плато, обрывающееся к реке скальными стенами, но чтобы добраться до него в обход, через Чинету, у них уже не было времени.

Допивая под рассказ Чайковского пятую кружку плохого советского пива, я вспомнил прошлогоднюю встречу в Змеиногорске и подумал: уж не Николаем ли Петровичем был мой ночной собеседник? Впрочем, одним чудаком местность не могла ограничиться. Я не собирался больше заниматься фольклором, мой будущий диплом был посвящен орнаментике кержацких вышивок, поэтому не скажу, что басня заинтересовала меня чем-то кроме любопытной информации о «бездонной яме». Я уже не верил в трансазиатский туннель Алтай-Шамбала, мне было интересно просто найти по-настоящему большую пещеру. Только поэтому я, конечно, запомнил про гору Небо и при случае расспросил о ней Вистингаузена. Он это место хорошо знал.

Автор – Валерий Иванченко. Продолжение следует…