Клуб экстремального отдыха "Мустаг"

Начиная новый проект, мы выделяем два основных направления в его развитии:
1. Экспедиционно-поисковое
2. Информационное.

В данной публикации хотелось бы остановиться на тех проблемах, с которыми придется столкнуться при работе именно по второму направлению, при работе с документами и архивами…

Идти вслед за документом – значит принимать навязанную им трактовку событий. Проблема интерпретации – это проблема понимания изучающим смысла происходивших событий, о которых сообщает документ, а так же понимание самого документа как факта эпохи. Проблема интерпретации актуальна при работе с любыми источниками, потому что источники – это не “окна”, через которые можно разглядывать историческую жизнь людей других эпох в ее “первозданной” подлинности, стоит лишь хорошенько эти “окна” протереть. Исторический источник необходимо расшифровать, вскрыть его ментальную природу и идеологическую функцию, его поэтику, увидеть его в контексте культуры.

Проблема интерпретации особенно актуальна при работе с источниками сталинского времени, которые представляют собой источники не просто глубоко идеологизированные, но изначально искажавшие смысл событий.

30-е годы оставили такой ранее неизвестный вид источников как фальсифицированные документы, который “создавались” в органах ОГПУ-НКВД. Характер этих источников, в частности протоколов допросов, был осознан проницательными людьми еще в сталинские времена. Философу И.А.Ильину принадлежат следующие замечательные строки: ”Мы должны заранее предупредить будущих законных правителей России и будущих историков русской революции, что все эти протоколы советской полиции, – что бы в них ни стояло и кто бы под чем бы ни подписался в них, суть документы не права и не правды, а живые памятники мучительства и мученичества. Кто бы в них ни “признавался чистосердечно”, – в измене, в предательстве, в шпионаже в пользу другой державы, в хищениях, в растратах или в каком ином “бесчестии”, – эти протоколы не бросают ни малейшей тени на подписавшего, но зато вскрывают наглядно порочность советского строя, Коммунистической партии, ее вождей, советской полиции и советского суда. По этим документам будущие историки России…будут изучать безумие революции, низость революционеров, сущность левототалитарного режима и мученичество русского народа. Беспристрастно и доказательно вскроют они эту систему, этот план перебить лучших русских людей, обескровить и дисквалифицировать русский народ и приготовить на его крови и на его костях порабощение для всех остальных народов”.

Факт намеренной фальсификации материалов следствия подтвердили сами следователи, арестованные во время бериевской кампании по наказанию наиболее рьяных сотрудников НКВД в 1939–1940 гг. и в период хрущевской “оттепели”. Так, на допросе 10–19 янв. 1939 г. по делу о белогвардейском заговоре 1933 г. С.П.Попов, бывший тогда сотрудником Полномочного представительства ОГПУ по Западно-Сибирскому краю, показал:”…На первых порах следствия мне стало ясно, что дело о белогвардейском заговоре дутое и является сплошной фальсификацией. Ежедневно утром начальник СПО (Секретно-политического отдела) Ильин собирал следователей и давал им схемы будущих показаний арестованных. Следователи по этим схемам составляли протоколы, которые потом давали подписывать арестованным”. 24 авг. 1955 г. бывший следователь НКВД К.К.Пастаногов признал, что “в 1937 и 1938 гг. существовало требование НКВД СССР и начальника управления НКВД по Запсибкраю о составлении подлинников протоколов только на пишущей машинке. Во исполнение этого требования черновики протоколов допроса следователями, допрашивающими арестованных, велись небрежно, зачастую карандашом, затем передавались в машинное бюро и после отпечатывания теряли значение подлинников и, видимо, уничтожались…”. К.К.Пастаногова дополнил А.Ф.Григорьев на допросе 24 дек. 1955 г.: ”…В получении подписей обвиняемых на составленных протоколах был весь смысл в то время следственной работы, и все внимание уделялось этому, к этому сводились и все требования руководства … Поэтому, по-моему, и допускались всеми работниками, в том числе и мною, составление протоколов без обвиняемых, с внесением в них несуществующих данных, так как никто и никогда не делал замечаний на неправильность и необъективность записанных нами показаний”.

Чтобы добраться до сути, необходимо препарировать форму: вскрыть, обнаружить, проанализировать в форме суть (человеческую). Сам факт, что в экономическом отделе Полномочного представительства ОГПУ по Западно-Сибирскому краю в 1930–1931 гг. “разрабатывалось” (на что есть неоднократное указание в документах) дело “Краевого бюро ЦК Трудовой крестьянской партии”, говорит о характере соответствующих следственных материалов. В самом “Обвинительном заключении по делу контрреволюционной вредительской организации “Трудовая Крестьянская Партия” от 27 февр. 1931 г. есть указание на отсутствие документов, подтверждающих “построение и состав к.-р. организации”. Таким образом материалы следствия, на основании которых современный историк выстраивает концепцию о политической платформе “Краевого бюро ЦК Трудовой крестьянской партии”, и сегодня навязывают нам искаженное видение событий, заставляют смотреть на него “глазами” ОГПУ. Проблема же заключается в том, чтобы преодолеть это видение и выяснить, какие события в действительности происходили с людьми, которые обвинялись в принадлежности к Трудовой крестьянской партии, и почему именно с ними?

Опыт организации подобного рода дел, в частности “Академического дела 1929–1931 гг.”, предполагает существование либо прямого указания из Центра, либо инициативные действия Полномочного представительства ОГПУ по Западно-Сибирскому краю в свете руководящих указаний раскрыть “мощную контрреволюционную вредительскую организацию специалистов сельского хозяйства”, которая являлась бы краевым филиалом ЦК Трудовой крестьянской партии и осуществляла “систематическую контрреволюционную вредительскую деятельность по срыву социалистической реконструкции сельского хозяйства”.

Поэтому чрезвычайно важной оказывается нравственная позиция исследователя, которая определяет его отношение не только к массовым репрессиям, но и вообще к тому, что происходило в 30-е годы, а также формирует его подход к источникам.

Все понятия – “коллективизация”, “индустриализация”, “культурная революция”, “стахановское движение”, “кулак”, “раскулачивание” и т.д. требуют расшифровки, перевода на нормальный язык, который бы выразил их действительный смысл.

Если не вскрыть, к примеру, действительный смысл отчетных документов ГУЛАГа о производственной деятельности, то неизбежно получится следующая историческая зарисовка: ”В тяжелых условиях лагерной жизни, при скудном питании, заключенные, тем не менее, оставаясь гражданами своего государства, принимали участие во всех общественно-политических движениях, которые рождались на свободе. Трудом на благо общества они искупали свою “вину” и могли тем самым впоследствии “претендовать” на возврат в “здоровое” общество. Повсеместно применялось социалистическое соревнование. Так, лагерь по строительству Горно-Шорской железной дороги соревновался с лагерями, ведущими строительство Ивдельской /Урал/ железной дороги за получение переходящего Красного Знамени НКВД СССР. В 1938 г. шло соревнование в честь 3-х летней годовщины стахановского движения. С целью координации такой работы в Горшорлаге организован Центральный штаб соревнования и ударничества. Заключались коллективные /между лагпунктами, бригадами, колоннами/ и индивидуальные договоры. Перед подобного рода штабами стояли задачи – охватить трудовым соревнованием всех заключенных с целью выполнения и перевыполнения планов, организации работы постахановски и т.д.”.

Подобная интерпретация лагерных документов еще раз доказывает, что при работе с источниками сталинского периода, помимо собственно источниковедческих приемов, именно нравственность приобретает фундаментальное значение в историческом анализе идеократии. Индикатором не просто недооценки этого фактора, а нравственного изъяна является подход “с одной стороны…, с другой стороны”, а также употребление знаковых слов “только”, “всего”, “лишь”, когда приводятся данные о числе арестованных и расстрелянных. Нравственный изъян демонстрируют и сторонники так называемого объективистского подхода к истории российской действительности времен Сталина, сетующие по поводу избытка морализма в оценке советской истории.

Проблема интерпретации источников по истории сталинской России разрешима только с нравственной позиции именно потому, что все другие – собственно методологии истории, понятийного анализа – искажены тотальностью идеократии. Само их воссоздание возможно лишь на нравственной основе. И понимание видения человека тоталитарной эпохи возможно только с нравственной точки зрения. И в понимании событий, о которых сообщает источник, в конце концов именно нравственность является исходным моментом, тем самым ключом, который открывает секретный замок.

По работе И.В. Павлова