Клуб экстремального отдыха "Мустаг"

Введение

Ассимилятизм и аниматизм

Исходя из анализа этнографических данных, мы склонны допустить, что анимизму, под которым мы имеем в виду одухотворение природы, предшествовал длительный период в жизни первобытного человека, когда он для познания окружающих его предметов и явлений природы широко пользовался сравнениями, имея для сопоставления единственный понятный ему критерий — самого себя.

При таком примитивно-логическом методе, пользуясь ложными аналогиями, он доходил до того, что наделял окружающие его объекты общественным бытием, считал возможным для людей вступать с этими объектами в различные отношения, в том числе и родственные.

Этот продолжительный доанимистический период развития мышления первобытного человека мы делим хронологически на два этапа: ассимилятизм и аниматизм.

Ассимилятизм, характеризующий наиболее ранний этап человеческого мышления, был связан в основном с миром животных. Сущность его состояла в наделении животных особенностями характера, психическими свойствами, присущими самому человеку.
В основе ассимилятизма лежали правильно подмеченные первобытным охотником некоторые особенности поведения животных, сходные с человеческим поведением. Но наряду с этими легко объяснимыми особенностями животных, человек подмечал у них и особенности, не понятные ему при низком уровне его культуры. Это непонятное он пытался также объяснить по ложной аналогии и при этом доходил до того, что наделял животных и такими свойствами, которыми не обладал и сам,—например всеведением, способностью предсказывать будущее и т. п.

Предлагаемый нами термин (ассимилятизм) следует четко отграничить от так называемого антропоморфизма. Под антропоморфизмом следует понимать полное уподобление предметов природы человеку, не только психическое, но и телесное, приводящее к персонификации предметов и явлений природы, что свойственно более позднему периоду мышления, связанному с анимизмом, когда на смену безразличному отношению к внешнему облику приходят представления о способности людей обращаться в животных и животных — в людей.

Переходя к материалам, дающим представление об ассимилятизме у долганов, мы, ввиду ограниченного объема статьи, вынуждены привести их в самом сжатом виде.

Животные считались существами, близкими к человеку, отличающимися от него только по своему внешнему виду; они якобы понимали человеческую речь. Долганы, чтобы не распутать диких оленей, перед тем, как идти охотиться на них, говорили: «Идем охотиться за куропатками» или «Идем смотреть землю». Охотник, встретивший медведя, чтобы он не напал на него, кланялся и говорил; «Я не охотник, не охочусь на тебя». Заяц, по представлениям долганов, стыдится, что у него нет хвоста и нечем ему прикрыть зад. Пользуясь этим, охотник, увидевший зайца, кричал ему: «Зад у тебя показался». Заяц, остановившись, оглядывался, а охотник тем временем стрелял в него.

Живые существа умеют якобы так же рассуждать и действовать, как и люди. «Дикий олень обратился к домашнему: «Зачем ты пришел к человеку? Человек будет мучить тебя, он имеет худые мысли, лучше приди ко мне, опять диким оленем будь!» На это домашний олень ответил: «Мною человек будет пользоваться для своих нужд, лучше ты приди ко мне, будь домашним оленем. Человек тебя незаметно, крадучись, станет убивать. Вот ради этого я пришел к нему и от него не уйду». Когда родится мальчик, чайка радуется и, чтобы его не продуло, загребает ногами завалинку вокруг чума, говоря: «Человек родился, родился охотник, от его добычи и мне будет перепадать»; когда же родится девочка, чайка огорчается и разгребает ногами завалинку чума, чтобы девочка замерзла.

Некоторые животные относятся к людям благожелательно. Так, ближайшими друзьями человека у долганов считались домашний олень и собака. Домашние олени, по поверью, предупреждали своих хозяев об ожидающем их неблагополучии, например об эпидемии, с хорканьем бегая целыми стадами. Когда домашний олень «говорит», т. е. когда он издает носом особые звуки, он тем самым предсказывает неудачную охоту, нападение волков на стадо, опасность заблудиться и т. д. «Четырехглазая» собака, т. с. собака с белыми пятнами над глазами, считалась отгоняющей злых духов; когда она лаяла во сне, она предупреждала своих хозяев о предстоящем нападении волков на оленей.

Как мы знаем, в примитивном обществе люди, выдающиеся силой, отвагой и другими качествами, становились во главе общественных групп. Такие же выдающиеся особи, по представлениям долганов, были и среди животных: у диких оленей был «хозяин» — двухголовый большой олень. По словам Романа Барханова (станок Крыс, р. Пясина): «Так же, как и среди людей бывают выдающиеся люди, и среди медведей иногда появляется черный медведь с белой шерстью вокруг шеи в виде ошейника. Это «отец» всех медведей, хозяин над всеми медведями». У муравьев якобы бывает «муравьиная мать» длиною с поларшина, у песцов и зайцев — шаманы.
Некоторые животные, например, волк и медведь, считались превращенными людьми. По рассказам долганов, в старину был такой случай, когда один шаман превратил такого волка снова в человека. От волка у него остался только хвост. А так как он очень стеснялся этого, он однажды отрубил себе хвост топором. В подтверждение того, что медведь раньше был человеком, долганы говорили: «Разве ты не видел, как медведь похож на человека, когда с него снимут шкуру?». На этом основании некоторые долганы отказывались есть медвежье мясо, говоря: «Мы не едим человечьего мяса».

Существовали рассказы о том, как медведь сожительствовал с долганскими женщинами и приживал от них медвежат.
Один из видов орлов— «ёксёкю», по рассказам долганов, утаскивает людей к себе, под землю. Там орел снимает верхнюю, птичью одежду и превращается в человека. Ёксёкю боялись ударов бубна, поэтому норильские долганы, когда кочевали в горах Елового Камня, где водились ёксёкю, пугали их, ударяя в бубен, покрытый налимьей кожей.

При анализе обширных материалов, записанных нами у долганов, нельзя не обратить внимания на неодинаковую разработанность представлений о животных. Так, у них представления о диких оленях, медведе и волке разработаны более детально, чем о других животных. В прошлом дикий олень у долганов имел важное хозяйственное значение, и поэтому охотнику больше представлялось возможностей наблюдать за ним в процессе охоты.
Что касается представлений о медведе и волке, то, вероятно, к внимательному наблюдению за ними вынуждало человека желание найти более действенные меры защиты самих себя и стад домашних оленей; особенно это относится к волкам, которые для оленеводов являлись настоящим бичом.
В отношении птиц у долганов чаще всего встречаются представления
об орлах и вороне, хотя они в хозяйственной жизни не имели значения. Такое отношение к ним было широко распространено не только у долганов, но и у ряда других народов Сибири. Можно полагать, что причиной этого были какие-нибудь особенные свойства этих птиц, поражавшие первобытного человека, например высота полета у орла, черный цвет ворона и т. д.
Что касается других птиц, служивших объектом охоты, то скудность представлений о них, вероятно, объясняется их малым хозяйственным значением. Это же можно предполагать и в отношении рыб. Однако возможно, что причиной меньшей разработанности представлений о птицах и рыбах могла послужить и трудность наблюдения за их жизнью.

Поскольку насекомые в жизни долганов не имели никакого значения,
то и представления о них были очень скудными. Исключение составляли комары, приносившие большой вред оленям.

Вторым этапом в развитии мышления первобытного человека мы считаем аниматизм — наделение предметов мертвой природы свойствами живых существ. В отличие от прежних исследователей мы этот этап считаем не первичным, потому что сформирование его предполагает наличие уже более или менее развитой способности к отвлеченному мышлению. Аниматизм, непосредственно вытекающий из ассимилятизма, представляет собою генерализацию представлений — перенесение основных свойств живой природы на мертвую.

Причиной возникновения аниматизма, вероятно, послужили не только наблюдения над изменениями положения, состояния мертвых предметов природы, но и многие другие явления, которые нам теперь трудно установить. В жизни часто явления одинаковые (или наблюдаемые нами как сходные) могут вызываться различными причинами. Нам кажется, не всегда правы те исследователи, которые во всех случаях пытаются объяснить какое-либо явление общественной жизни только одной кажущейся им вероятной причиной, отрицая возможность других, так как при этом они бессознательно упрощают, схематизируют сложные процессы развития культурных и общественных явлений.

Из нашего деления раннего периода развития мышления первобытного человека на два этапа не следует делать вывод, что с появлением аниматизма отмирает ассимилятизм. И ассимилятизм и аниматизм возникли на основе одинаковых ошибочных предположений; обе эти системы в дальнейшем продолжают развиваться параллельно.

По воззрениям долганов, огонь — живое существо, обладающее способностью движения. Все, что попадает в огонь, исчезает,— значит огонь, как и всякое живое существо, ест. Поэтому долганы «кормили» огонь, бросая в него кусочки нищи, главным образом жир. Если что-либо сгорало в огне, говорили: «огонь съел» (уот сиэтэ). Мало того, предметы неодушевленные наделялись речью. Охотник при осмотре пастей не должен был петь, иначе после ухода охотника пасти, подражая ему, начинали распевать и этим разгоняли песцов.

Яркую картину аниматизации предметов долганами дает следующий рассказ. «В старину к одним жителям пришел абааhы (злой дух). Все живущие в чуме спрятались. Тогда абааhы, никого не найдя, обратился к поварешке: «Где спрятались люди?» Поварешка ответила: «Мною черпают жир, кормят меня, я ничего не скажу». Абааhы рассердился и растоптал поварешку. После этого он обратился к котлу с тем же вопросом. Котел сказал: «Внутри меня варят мясо и жир, и я ничего не скажу». Тогда абааhы обратился к деревянному крюку. Крюк ответил: «Я не буду скрывать, куда спрятались люди. Ковш получает жир, котел — еду, я же ничего не получаю, только сгораю на огне,— и все рассказал» (записано от Дмитрия Поротова, станок Мироновский). Поэтому, чтобы не сердить крюк, его никогда не оставляли висеть над очагом свободным, чтобы он не подвергался действию огня; домохозяйки или почитаемые в семье старухи «кормили» крюк, для чего бросали в огонь кусочки жира, наклоняя несколько раз крюк над дымом. Сделав новый крюк, обмазывали его жиром дикого оленя, говоря: «Котел, который будет висеть на тебе, в продолжении всего твоего существования пусть будет с содержимым, будь счастливым крюком!».

Аниматические воззрения долганов были связаны и с ружьем (в прошлом, вероятно, с луком). Убив дикого оленя, охотник «кормил» свое ружье, обмазывая ело жиром и кровью. В некоторых случаях ружье якобы переставало попадать в цель, потому что «стыдилось»; для того чтобы ружье перестало «стыдиться», охотник перед выстрелом затыкал дуло листиком растения. В тех случаях, когда ружье упорно «не желало» попадать в зверя, его обманывали — перед выстрелом отверстие дула затыкали комочком земли и стреляли, говоря; «Взрой землю». Ружье «думало», что стреляет в землю, и попадало в зверя.

Особенно ярко выразилось аниматическое воззрение в приводимые ниже словах долганки Прасковьи Поротовой (станок Кресты за р. Хатангой) .
Сын Поротовой, искусный охотник на диких оленей, пришел однажды без добычи, израсходовав все бывшие при нем ружейные заряды. Мать обратилась к нему со следующими словами; «Твое ружье нганасанское, взятое у нганасана Ураанника. Почему же ты, как и сами нганасаны, застрелив дикого оленя, не вырезываешь у него глаз? Нганасанское ружье приучено к этому, раз ты не вырезаешь глаз у убитого тобой оленя, оно и не попадает».

Всецело на аниматических воззрениях были основаны у долганов гадания— «hэрэбэ». Остановимся на них подробнее.

Об исходе болезни гадали следующим образом. Брали два уголька. Один из них называли угольком айыы8, другой — угольком абааhы. Чтобы различить угольки, делали на них отметки и привязывали каждый отдельно к концу нитки. Затем, взяв нитку посредине, вращали ее в воздухе, причем обе половинки ее скручивали вместе. После этого нитку обносили трижды посолонь вокруг себя и, взяв ее посредине пальцами обеих рук и проводя пальцами к концам нитки, распутывали скрутившиеся половинки. Если уголек абааhы оказывался в правой руке, больной должен был поправиться.

Из налимьих голов набирали сорок круглых костей, похожих на чашечки, и, сложив их вместе, делили без счета на четыре кучки. Считали кости, оказавшиеся в каждой из кучек. Если в четвертой кучке было больше костей, чем в каждой из остальных, загаданное должно было исполниться.

Гадающий клал перед собою на пол доску и проводил на ней острым концом шила линию от себя — «дорогу айыы», затем пересекал эту линию накрест другой — «дорогой абааhы». После этого гадающий втыкал в конец рукоятки шила иголку с продетой длинной ниткой и становился над доской, наклонив голову и держа в зубах нитку с шилом, направленным острием вниз. Затем, толкнув шило рукой, приводил его в вращательное движение и через некоторое время отпускал нитку. Падая, шило вонзалось острием в доску. Если оно попадало в дорогу айыы, или близко от нее, загаданное должно было исполниться.

На золе с горячими углями проводили три черты, расходившиеся от одной точки, на которую клали глазное яблоко вареного налима. О результате гадания судили по тому, в какую сторону от жара оно отскочит: если вправо — к удаче, если влево — к неудаче.

А.А. Попов