Про Дальний Восток. Часть 2

5:29 am Отчеты о путешествиях

ПРО СТРАШНЫХ ОЛЕНЕЙ.

На острове Путятин разводят пятнистых оленей. На панты. Панты – это такие молодые оленьи рога, еще покрытые бархатной шкуркой. Их спиливают, а они потом опять отрастают. Применяются панты в медицине, из них делают несколько очень хороших лекарств. Пантокрин – все, наверное, слышали?

Олени на Путятине живут стадом и вполне свободно, потому что куда же денешься с небольшого острова? Совсем ручными они, конечно, не стали, но и особенно дикими их не назовешь – человека они почти не боятся и пасутся на склонах холмов рядом с поселком и военной частью.
Пятнистые олени – крупные и очень грациозные животные. Гуляя по острову, я много раз с удовольствием наблюдала, как стадо перетекает через вершину Голой сопки или спускается на водопой к Лотосовому озеру, на поверхности которого действительно плавают большие розовые цветы.
Однажды, незадолго до заката, я сидела в лесу на теплом широком пне и, развернув на коленях планшет, просматривала результаты наших последних опытов.
Почувствовав на себе чей-то взгляд, подняла голову и увидела медленно движущихся между деревьями, поднимающихся к вершине сопки оленей. От меня до ближайшей самки было не более пятнадцати метров. Я замерла на полужесте и старалась даже дышать пореже, чтобы не вспугнуть животных.
Высокий лиственный лес и олени удивительно гармонировали друг с другом. Коричневые пятна на золотистых оленьих шкурах и блики вечернего солнца, пробивающиеся сквозь листву, перекликались между собой, создавая единое, ежесекундно меняющееся и завораживающее взгляд живописное полотно. Или симфонию – кому как понравится.
Олени как будто бы совсем меня не боялись.
Некоторое время я наслаждалась представившейся картиной, а потом заметила странную закономерность. Обходя вершину сопки почти замкнутым кругом, олени брали меня “в клещи”!
С флангов заходили крупные увесистые (каждая килограммов по сто пятьдесят) самки и молодые самцы. Робкие длинноногие детеныши держались позади. Впереди всех, прямо на меня двигался огромный, лоснящийся самец с лакированными копытами и надменно оттопыренной нижней губой. Его движения были какими-то вкрадчиво хищными, а в больших темных глазах играли злобные красные огоньки!

Тут же я заметила, что в лесу уже почти стемнело, толстые лианы зловеще обвивают высокие стволы, да и вообще на вершине сопки уже давно стоит какая-то чертовски странная тишина. Совершенно некстати вспомнился мультфильм про плотоядную корову…
Я вскочила. Олени прекратили движение, замерли. С минуту я сверлила их подчеркнуто грозным взглядом и выразительно помахивала планшетом с данными экспериментов. Потом олень-вожак громко фыркнул и ударил по земле копытом. Вслед ему зафыркали и самки.
Я оглянулась, увидела, что круг незамкнут, и вздохнула с облегчением. Путь для отступления у меня все-таки имеется, сквозь оленьи ряды прорываться не придется.
- Очень вы мне нужны! – презрительно сказала я оленям. – Твари пятнистые!
Олени молчали и выжидающе смотрели на меня.
С сопки я спускалась почти вприпрыжку. Олень-вожак фыркал мне вслед и бил землю копытом.

За ужином я рассказала приключившуюся со мной историю и спросила у хозяев дома, в котором мы жили:
- А чего это у вас олени такие странные? Хищные как будто бы? Или мне показалось?
- Да ничего тебе не показалось,- усмехнулся хозяин. – Остров маленький, а их - сама видела сколько. Летом они еще как-то травой пробавляются, а зимой их уже много лет рыбьей требухой – отходами с рыбозавода подкармливают. Они привыкли, приспособились… ну и привычки некоторые особенные появились. Ребятишки рассказывают, что по весне эти олени на берегу яйца жрут, и птенцов могут… А на той сопке, где ты посидеть вздумала, они завсегда ночуют. Вот и погнали тебя…
- А если бы я не ушла?
- Ну, не знаю… - хозяин дома пожал плечами. – Можешь другой раз попробовать, поглядеть.
- Больно надо! – ответила я и поежилась, вспоминая плотоядных оленей и их огромного вожака с красными огоньками в глазах.

ПРО ПЕРВУЮ СОВЕТСКУЮ МАШИНУ ПОВЫШЕННОЙ ПРОХОДИМОСТИ.

Скалы на острове Путятин

Погода была плохой с самого утра или даже с ночи. Дул ветер, было холодно и то и дело принимался идти дождь.
В тот день я ждала с большой земли Маргариту Степановну и Сережу-метеоролога. Но на пристани мне сказали, что паром сегодня не придет – шторм. Я очень удивилась. Погода, конечно, не ахти, но никаких таких особых волн в море не видно, прибой на скалах только чуть сильнее обычного, а паром, курсирующий из Владивостока на Путятин – огромная широкая штука, с трехэтажный дом высотой, приспособленная для перевозки не только людей, но и автомобилей. Что ей будет-то?

В задумчивости я шла с пристани по единственной имеющейся на острове дороге, протянувшейся на целых три километра от рыбозавода до военной части, и пыталась как-то скорректировать свои планы. Лес-субтропики выглядел мокрым и лохматым, как старая мочалка.
Сзади послышался гул мотора, и рядом со мной остановилась машина, явно принадлежащая военной части.
- Подвезти? – спросил выглянувший из кабины сержант-сверхсрочник.
- Подвезите, - согласилась я, так как погода к прогулкам не располагала.
Уже сидя в высокой кабине, не удержалась и пожаловалась:
- Не понимаю, почему паром не пришел. Говорят, шторм, а где он? Ожидают, что ли?
Сержант усмехнулся:
- Чего еще ожидать-то? Шторм и есть. Если с другой стороны глянуть…
- Как это? – не поняла я.
- Ну ты из кого будешь-то? – спросил шофер. – Ясно, что не местная и даже не из Владика, пожалуй.
- Из биологов, - ответила я. – Из Ленинграда.
- Ясно, - мужчина кивнул. – Стало быть, со стороны океана берега не видела…
- Видела, почему же, - возразила я. – Я ходила туда морские звезды глядеть и ежей. Почти все бухты обошла…
- Так ты ходила, когда погода хорошая,- мотнул головой сержант. – Это не то. Хочешь теперь поглядеть? Свожу тебя – сразу все поймешь.
Я заколебалась. С одной стороны любопытно, с другой – все меня учат не искать приключений…
- А как же мы там проедем? – спросила я. – Там же, по-моему, ни одной нормальной дороги нет.
- А это нам без разницы! – с гордостью сказал шофер. – Знаешь, какая у меня машина?
- А какая? – наивно осведомилась я, припоминая внешний вид транспортного средства, в котором находилась. Что-то вроде “козла” , но какого-то слегка непривычного силуэта – выше и как-то короче, пожалуй.
- Это первая советская машина повышенной проходимости! – торжественно объявил сержант. – Нигде такой не увидишь! Их всего-то несколько штук выпустили. Столько лет, а хоть бы хны, работает, как зверь!
“Ага! – подумала я. – Конечно. Хвались, хвались, так я тебе и поверила! Мужиков я не видала и не слыхала. Что охотники, что рыболовы, что шоферы – все горазды байки рассказывать…”
- Ну надо же! – вслух восхитилась я. – Кто бы мог подумать! Ну, раз такая отличная, уникальная машина, тогда, пожалуй, поехали…

Когда свернули с асфальта, дорога сразу стала ужасной. Узкая, скользкая, темная. В глубоких (для танков, что ли?) колеях текут нам навстречу желтые потоки. Дождь усилился и вместе с ветками хлестал по лобовому стеклу.
Сержант со мной больше не разговаривал, смотрел прямо перед собой и, выплюнув цыгарку и плотно сжав губы, с усилием передвигал какие-то рычаги. Машина, упрямо рыча и цепляясь колесами, забиралась все выше и выше, к гребню острова.
Я испуганно оглядывалась. Вот сейчас эта “повышенной проходимости” застрянет где-нибудь или, еще хуже, куда-нибудь свалится…
Наконец, мы на вершине. Сержант цепко оглядел залитый потоками дождя горизонт.
- Дальше вниз дорога плохая, - сказал он.
Я украдкой облегченно вздохнула.
- Поэтому поедем без дороги, - закончил мужчина и вдавил в пол какую-то педаль.
Машина бешено взревела и, ломая кусты и подпрыгивая на камнях, понеслась вниз по склону.
Я закрыла глаза, вцепилась в какую-то ручку и тщательно прятала язык от лязгающих зубов.
Но вот машина остановилась.
- Приехали, открывай глаза, - с добродушной усмешкой сказал шофер. – До самого берега не дотянуть, в песке завязнем. Придется тебе отсюда смотреть.
- Спасибо вам, - вежливо поблагодарила я, открыла глаза и огляделась.

Увы! Машина стояла теперь на открытом пространстве. Дождь хлестал по стеклам с такой силой, что окружающего нас мира практически не было видно. Кроме того, снаружи слышался какой-то странный гул.
- Не видно ничего! Я вылезу, - громко сказала я. – Намокну, конечно, но что ж…
- Намокнуть – это ничего, - заметил сержант. – Вылезешь, сразу вставай на четвереньки. И от машины не уползай.
- Зачем на четвереньки? – спросила я.
- Увидишь. Иди!
Я с трудом приоткрыла дверь и, как мне и велели, сразу сползла вниз, под машину. Инструкции бывалых людей следует выполнять, даже если не понимаешь – это я знала из предыдущего жизненного опыта.

Ветер оглушил и прижал к земле. Вызывающе пустынный плоский берег сек холодный дождь. Сразу было понятно, что ты – на краю земли.
Осмотрев берег, я перевела взгляд на океан. Там было странное – к берегу наискосок, не слишком быстро, но неотвратимо, строем двигалось нечто. Больше всего это было похоже на куда-то уверенно бегущие кварталы домов-хрущевок, длинных и пятиэтажных. На макушке каждой хрущевки во всю длину сидел красивый пенный гребень. Когда я поняла, что это волны, мне сделалось жутко и одновременно весело. Вся одежда мгновенно промокла насквозь. Низкочастотный гул гнул к земле. Я даже не понимала, что это гудит – ветер, океан или еще что-то…
- А-а-а! – заорала я.
Заорала нипочему, просто так, в общем порыве.
- Давай залезай обратно! – крикнул водитель. – А то унесет к чертовой матери, а мне отвечать!
В машине у меня не попадал зуб на зуб, но с лица не сходила недоверчивая и восхищенная улыбка. От уха до уха. Я видела ее в зеркале у водителя.
- Ну что, девочка из Ленинграда, посмотрела шторм? – спросил сержант. – Сейчас я печку включу, согреешься.
- Угу! Спасибо! – ответила я.
- Да на здоровье! - шофер улыбнулся и завел мотор.

Спустя много лет в квартире у кого-то из знакомых я пролистывала издание, посвященное истории и маркам автомобиля. В машинах я совершенно не разбираюсь, но неожиданно один из силуэтов что-то зацепил в моей памяти. “Первый советский автомобиль повышенной проходимости, - с невероятным изумлением прочла я.- Модель предназначалась для высшего армейского командования. Усиленный мотор, подвеска и пр. … Было выпущено всего 64 экземпляра в начале 1941 года. С началом войны производство прекращено…”

Вот это да! – подумала я. – Значит все было правдой! И я действительно ездила смотреть океанский шторм на совершенно уникальной машине. Но – удивительное дело - как она попала на Дальний Восток, на остров, на котором всего одна дорога длиной четыре километра?!

ПРО ПОПУТЧИКОВ.

Своего транспорта у нашей экспедиции не было, и мы передвигались по Дальнему Востоку на чем придется – лишь бы данное средство двигалось в приблизительно нужном нам направлении. Транспорт попадался самый экзотический. Про МРСки я уже упоминала…

Мы только что прилетели в Южно-Сахалинск и даже не успели разместиться в гостинице. Я – в штормовке, в красно-синих резиновых кедах, взлохмаченная и грязная – мечтала помыться в душе (удобства в гостинице имелись на этаже) и поесть чего-нибудь, отличающегося от манной каши.
Маргарита Степановна влетела в номер, сияя, как новая серебряная монета.
- Катя, нам сказочно повезло! В Южно-Сахалинск прибыл корреспондент центральной газеты «Известия»!
- А в чем везение? – не поняла я. – Вы будете давать ему интервью? О проблемах криобиологии? Но это, кажется, не профиль «Известий»…
- Везение в том, что он едет на ту же рыбозаготовительную базу, что и мы! И согласился взять нас с собой!
- Это хорошо, - вынуждена была признать я. – А когда выезжать? Завтра утром? Или уже сегодня вечером?
Я уже знала, что до нужной нам базы около 160 километров плохих дорог, а стало быть, около четырех часов пути.
- Выезжаем немедленно! – экзальтированно выкрикнула Маргарита Степановна, и я поняла, что корреспондент столичной газеты уже успел произвести на нее впечатление. – Берите вещи и спускайтесь.
Я тяжело вздохнула. Поесть и помыться – оставалось недостижимой роскошью. Впрочем, если там, куда мы едем, есть рыба, значит, есть и река. Пусть рыбу я пока есть не могу, но ведь в реке-то наверняка можно помыться…
- А на чем он едет-то? – спросила я. – Газик? Грузовик? Вездеход?
- Какой вездеход, Катя?! Мы вместе с корреспондентом поедем на такси! – невозмутимо заявила Маргарита Степановна.
«Поедешь в таксо? – Шик!» - вспомнила я Эллочку-людоедку и пожала плечами. Мне было уже все равно.
Надо сказать, что корреспондент «Известий» произвел впечатление не только на Маргариту Степановну, но и на меня тоже. Надо помнить, что времена были советские, и шоу-бизнеса (кроме ноябрьских демонстраций) в СССР не существовало в принципе. При корреспонденте имелись: серый с искрой костюм, уложенные парикмахером волосок к волоску волнистые волосы, маникюр, розовый галстук, лакированные ботинки и розовые носки. Розовые носки почему-то особенно меня поразили.
Корреспондент, похожий на Иннокентия Смоктуновского, говорил, сопровождая все свои слова ликующей улыбкой, и употреблял уменьшительно-ласкательные суффиксы. Кажется, подразумевалось, что все вокруг тоже должны ликовать вместе с ним – в едином порыве.
- Как вас зовут, прелестное дитя? – спросил он, увидев меня в моих кедах и с круглым брезентовым рюкзаком на спине.
- Катерина, - ответила я, мрачно блеснув глазами из-под нечесаной шевелюры (в молодости мои волосы можно было расчесать только после мытья. Железной расческой).
- О, Катюша! – радостно воскликнул корреспондент. – Замечательно! Сейчас водитель положит в багажник ваш рюкзачочек, и вы сядете вместе с нами. Сначала сядет Маргариточка Степановна, потом Катюшенька, а я буду сидеть посередине – как между двух прекрасных роз! Не так ли?
Я еще раз посмотрела на его розовые носки и молча полезла в машину.
Всю дорогу Маргарита Степановна с корреспондентом щебетали весело и оживленно, как две птички. Речь шла о потрясающих, но – увы! – пока неиспользуемых возможностях Приморья. Время от времени корреспондент, как светский человек, оборачивался ко мне за подтверждением их общих с Маргаритой Степановной задумок и находок:
- Не так ли, Катюша?
- Не так! – однообразно отвечала я. Корреспондент мило улыбался, отворачивался и продолжал щебетать с моей начальницей.
По их общему мнению, на островах Японского моря надо обязательно развивать туристическую индустрию. Потому что там потрясающая природа. Построить отели, инфраструктуру, и все такое. Международный туризм, валюта. Для обслуги завезти китайцев – они умеют услужить. Прибыли будут огромные (шел 1985 год – в воздухе уже чем-то таким веяло…). И край будет развиваться…
- Не так ли, Катюша?
- Не так. Тут ведь везде люди живут. Наши, не китайцы. Живут так, как привыкли жить. Их-то куда девать?
- Ну, переселить куда-нибудь… - корреспондент помахал в воздухе изящной кистью. – Это же небольшая проблемочка. По сравнению с перспективочками…
Я поморщилась и отвернулась к окну. Тогда я еще не знала, что корреспондент «Известий» - почти пророк. Не прошло и нескольких лет после нашего разговора, как выяснилось, что конкретные люди, живущие по окраинам советской империи, действительно – «небольшая проблемочка». Которая никого из властьимущих, живущих в столице, в сущности, не интересует.
Но цветные носки я с тех пор почему-то не люблю. Вот не люблю – и все.

Это мои университетские коллеги Аннушка, Маргарита Степановна и Света за работой. Получаем материал (яйцеклетки и сперматозоиды) от лососей, оплодотворяем, замораживаем…

Из Южно-Сахалинска мы летели на самолете береговой охраны. Их задача – не допускать браконьерского лова в наших водах. Японцы – браконьеры опытные и умелые. Знают, когда и куда зайти, когда убежать с уловом. С нашими пограничными судами часто «договариваются». Самолетную же береговую охрану подкупить невозможно.
Чтобы доказать факт нарушения границ, надо на нашей территории сфотографировать японское рыболовное судно. И не просто само судно, но опознавательные номера, которые написаны у него на палубе.
Как это делается на практике, я довольно быстро узнала на своей шкуре.

Устав от сборов, упаковки материала и прочего, я, как только оказалась в самолете, решила подремать. Самолет небольшой, но пустых кресел много. Я устроилась поближе к хвосту и уже начала засыпать, когда самолет внезапно начал падать носом вниз, как будто бы входя в штопор.
- На правое крыло ложись! На правое, я говорю! – кричал кто-то.
Складывая своим телом спинки кресел по принципу домино, я вполне кинематографически проехалась по салону головой вперед и воткнулась в свою коллегу Свету Лохматову, которая сидела на переднем сидении. Светка остановила мое движение по салону, а потом мы обе аккуратно легли на правый иллюминатор. Видимо, летчик выполнил данную ему инструкцию.
Светка, как ни странно, не выглядела испуганной.
- Цела? Извини, не успели предупредить! – крикнул кто-то из кабины явно в мой адрес.
- А это, собственно, чего такое? – спросила я.
- Вон там, видишь, внизу – японец, - охотно объяснила Светка и подвинулась, открывая мне часть иллюминатора для обзора. – А наш пограничник его, вон, видишь, в салоне фотографирует.
- А пикирует он зачем?
- Да чтобы номера на фотках можно было разглядеть!
Я обернулась и с изумлением увидела молодого человека, который фотографировал лежа, прижав к стеклу иллюминатора фотоаппарат «Зенит», точно такой же, какой лежал у меня в рюкзаке.
- Все, выхожу! – донеслось из кабины.
- Второй раз не успеем? – спросил фотограф.
- Не успеем, конечно. Пока заходим… А он, вон, уже улепетывает!
- Ну ладно, глядишь, получится…
- Да уж, техника на грани фантастики, - вздохнула Светка.
У нас в лаборатории в Ленинграде в это время уже имелся полуавтоматический анализатор изображений – по сути, компьютер с пристроенным к нему микроскопом. Правда, японский…
Прошло приблизительно года полтора, и я совершенно случайно услышала в новостях, что самолет береговой дальневосточной разведки разбился о скалу, не справившись с управлением в тумане. По мелькнувшим на экране кадрам я уверенно опознала «наш» самолет. Может быть, другие зрители подумали, что летчики были недостаточно квалифицированными. Но я-то знала наверняка, что они просто честно выполняли свою работу. Как могли. А японцы очень любят браконьерить именно в туманные дни…

ПРО МЕДВЕДЕЙ.

В тот год на Сахалине горели леса.
Медведи – звери территориальные, живущие поодиночке каждый на своем участке. За исключением брачного периода присутствия друг друга не выносят. В гости не ходят, новостями не обмениваются. Если кто-то забрел на чужой участок – подвергается нешуточной опасности со стороны хозяина. Если владелец участка стар, болен или немощен – в опасности уже сам хозяин. Незваный гость может и в драку полезть, и занять территорию, и даже убить…
Повторюсь: в тот год на Сахалине горели леса.

Нас, биологов, предупредили сразу: огонь согнал медведей с их участков, и они от этого стали жутко, не по-летнему агрессивными. С едой для них проблем нет – по сахалинским рекам и ручьям идет на нерест горбуша. Но мишки просто нервничают от жизненных невзгод и присутствия друг друга, и обращают свою злость на людей. Буквально накануне нашего приезда медведь сильно покалечил студента. Отправили беднягу вертолетом в Южно-Сахалинск, в больницу, и неизвестно еще, выживет ли.
Распоряжение по экспедиции было разумным и недвусмысленным: поодиночке в лес не ходить, да и вообще от лагеря и рыбозаготовительной базы особенно не удаляться.
Но что поделать, если я всегда любила гулять по лесу без всякой компании? Когда никого из людей рядом нет, и остаешься с лесом один на один…
Ручьев и маленьких речек, впадающих в Тихий океан, на Сахалине множество. Каждый год по ним, от устья к истокам, поднимается на нерест кета и горбуша. Идет сплошным косяком, в узких местах вода пенится от рыбьих спин. Ручей тек у нас на базе за туалетом, поэтому смотрела я на рыбу каждый раз, когда посещала вышеупомянутое заведение. Я выросла на Невском проспекте, и наблюдаемое за туалетом действо казалось мне похожим на первомайскую демонстрацию, ежегодно проходившую мимо нашего дома. Рыбьи плавники были как флаги. Вода искрилась как медь оркестра.
Метрах в ста от кромки прибоя берег поднимался вверх крутым уступом, в котором ручьи промыли узкие глубокие ущелья. Я медленно шла по уступу, любуясь видом: океанской гладью, заходящим солнцем, скалами причудливой формы и кучами остро пахнущих водорослей, выброшенных на берег прибоем.

В устьях вот таких речек мишки ловят рыбу

Первого медведя я увидела довольно близко от базы. Он сидел в устье ручья и деловито, ловко используя передние лапы, потрошил огромную рыбину. Говорят, что в разгар хода медведи выедают из убитых ими рыбин только икру, оставляя остальное гнить на берегу. Так же поступают и люди-браконьеры…
“Мой” мишка еще не настолько зажрался. Рыбину он съел почти целиком и тут же, не сходя с места, когтистой лапой подцепил следующую. Некоторое время явно играл с ней, подбрасывая и прижимая лапой на песке. Во время этой игры, в движении, я рассмотрела его повнимательнее. Медведь был еще молодой, некрупный и довольно худощавый. Узкая длинная морда, ловкие когтистые лапы, необыкновенно точные движения – то, что всегда поражает зрителя в цирковых медведях.
Зрение у медведей очень слабое. Слух – так себе. Зато очень тонкий нюх.
Порыв ветра с берега и медведь, быстро откусив рыбине голову, закрутил собственной ушастой башкой:
- Кем это пахнет?
Я поспешно отступила в заросли бересклета. Не особенно испугалась (от меня до берега далеко, да еще и лезть на обрыв), но становиться объектом мишкиного любопытства мне все же не хотелось.
Шла дальше. По бревнам, переброшенным через овражки, перешла еще несколько ручьев. Заходящее солнце выступало в роли художника абстракциониста и щедро бросало рваные красные мазки на антрацитово блестящие черные скалы. Прибой к вечеру стихал.
Второй медведь сразу поразил меня своими размерами – он был огромный, как скала. В отличие от первого – весело рыжеватого, казался совсем черным. Расположился он не у самой кромки морского берега, а в стороне, там, где ручей был уже, быстрее и глубже. Ближе к обрыву и, стало быть, ко мне. С рыбой этот медведь не играл. Он ее мрачно жрал. Даже представить себе не могу, сколько нужно еды, чтобы насытить такую махину. В детстве меня учили, что медведи в лесу питаются малинкой, черничкой и прочими ягодами. Не знаю, не знаю… Огромный зоопарковский Мишка явно тяготел к булкам с колбасой и пиву с рыбкой. Сахалинский великан также не производил впечатления травоядного.
Движения этого медведя были тоже точными, но какими-то скупыми, как бы слегка заржавленными. Казалось, что он сидит здесь, ловит и жрет рыбу по какой-то скучной и тягостной обязанности. Я все-таки много общалась с животными и как-то сразу почувствовала про этого медведя несколько вещей. Во-первых – он уже очень пожилой зверь. Второе – это не его собственный участок, он именно из тех, кого выгнал с родных мест огонь, разгоревшийся от преступно непогашенного костра туристов или рыбных браконьеров. Третье – когда закончится нерест, медведю придется очень несладко: он слишком стар, чтобы бороться с более молодыми и активными собратьями за территорию и победить в этой схватке. То, что для рыжего игривого мишки, с любопытством болтающегося вокруг рыбопромышленной базы, является первым в жизни и, несомненно, занятным приключением, для старого медведя – последняя трагедия. И наконец четвертое – умный старый зверь сам знает все вышеописанное и тяжело ненавидит тех, кто лишил его мирной обеспеченной старости на родном, до последней кочки знакомом участке приморской тайги.
В это мгновение прихотливо меняющий направление вечерний ветерок донес до медведя мой запах. Зверь тяжело приподнялся, повернул огромную голову, ловя чутким носом направление. Кажется, он меня все-таки не видел, хотя отчетливо чувствовал мое присутствие. Я же видела его очень хорошо – зрение человека гораздо острее медвежьего, да и среди людей я выделялась – неумеренное чтение в детстве почему-то совсем не сказалось на моих глазах.
Из полураскрытой пасти медведя капала мутная слюна. Один из клыков сломан. Шерсть свалялась. В глубине маленьких глазок светятся злобные красные огоньки.
Зверь помотал тяжелой головой, а потом глухо и протяжно зарычал. В его рычании была безнадежность злобы и отчаяния, не находящая выхода.
Мне было жалко медведя, но служить этим самым выходом для его чувств не хотелось совершенно. С пленительным океанским видом пришлось срочно распрощаться. Я спряталась в глубь леса и быстро пошла по направлению к базе. По дороге то и дело нервно оглядывалась. Понимала прекрасно, что старый медведь ни в коем случае за мной не гонится, но все же, все же…
Гасите в лесу костры!

ПРО ОСЬМИНОГОВ.

Осьминоги – интеллектуалы мира беспозвоночных. Это я давно знала. Но знала теоретически, так как живых осьминогов по понятным причинам никогда не видела и уж тем более не имела с ними никакого дела.
В улове нашего сейнера осьминоги иногда попадались. Особенно когда трал проходил вблизи дна, ведь осьминоги – твари глубоководные. Попав на поверхность, а потом и на палубу, осьминоги резко выделялись среди прочего улова своим… как бы это сказать? – пожалуй, осмысленным поведением.
Каждый улов МРСки приблизительно две – две с половиной тонны. Из трала рыбу высыпают на палубу, в специальные загородки. Ошалело бьются вокруг треска и камбала. Иногда рыбины от шока даже заглатывают друг друга. Содом и Гоморра.

Но вот из серебряной мешанины рыбьей чешуи показывается серо-розовое щупальце с круглыми белыми присосками. Терпеливо ищет опору. Находит. Вылезает другое щупальце. Тоже закрепляется. Потом третье, четвертое. И вот уже на этих щупальцах над безумством рыбьей коллективной гибели приподнимается округлый купол – голова с большими темными глазами. Осьминог оглядывается вполне сознательно и трагически:
- Боже, куда это я попал?!
В этом месте я обычно не выдерживала, спускалась в ящик, пробиралась к страдальцу сквозь бьющуюся рыбу, брала его в руки и выкидывала за борт. Некоторое время осьминог расслабленно лежал на поверхности, по-видимому, оглушенный падением и вообще всем произошедшим, а потом собирался в комок, упруго распрямлял щупальца и скрывался в глубине.
Рыбаки сейнера вообще-то относились ко мне очень хорошо, но на мои спасательные операции, касающиеся осьминогов, смотрели с явным неодобрением. Каждый раз провожали головоногого, скрывающегося за бортом и возвращающегося в родную стихию, с таким видом, как будто бы я его от их сердца отрывала. Причины происходящего я сама разгадать не могла – кок Вася осьминогов никогда не готовил, никаких консервов из них не делали, объектом контрабанды они тоже вроде бы не являлись. Может быть, у рыбаков они считаются каким-то особым деликатесом и их подают к столу в особых случаях?
Я спрашивала у команды напрямую. Рыбаки бурчали что-то неопределенное (чего, мол, их, стервецов, жалеть?) и отворачивались.
Мои сомнения с усмешкой разъяснил маленький пожилой капитан сейнера.
- Понимаешь, в наших краях считается, что определенным образом приготовленный осьминог увеличивает мужскую силу. Причем чем крупнее экземпляр, тем действие сильнее. У мужиков же наших работа тяжелая, физическая, к вечеру с этими лебедками и тралами так накувыркаются, что… в общем, сама понимаешь. А ты намедни вон каких красавцев за борт повыбрасывала…
С тех пор я рыбаков понимала и им сочувствовала. Но осьминогов продолжала спасать.

На биологической станции в небольшом открытом бассейне жили два осьминога – Гога и Кеша. Они были не очень крупные – купол как две сложенные вместе ладони. После десяти часов на острове отключали электричество. Где-то в районе двенадцати я ходила в опустевшую лабораторию со свечой – чтобы добавить льда в ящики с нашими тритониями. Они живут в глубинах океана и им для жизни нужна определенная, весьма низкая, температура. Когда выключали свет, выключались, разумеется, и холодильники.
Каждый вечер, когда я проходила мимо округлого бассейна, в котором жили Гога и Кеша, они оба следовали за мной вдоль бортика и внимательно наблюдали. Причем Кеша (он был чуть покрупнее) просто смотрел, а Гога высовывался из воды едва ли не наполовину и как будто бы хотел мне что-то сообщить.
«Может, он голодный? – рассуждала я. – Или общаться хочет? Или ласки?»
Не зная наверняка, как устроен слух у осьминогов, я на всякий случай доброжелательно разговаривала с обоими головоногами, а Гогу даже как-то попыталась погладить. Он терпел прикосновение несколько секунд, потом нырнул.
На следующий день я спросила о привычках осьминогах у сотрудника лаборатории.
- Нет, они не голодные, - объяснил он мне. – Но действительно любопытные и общительные. Им в бассейне скучно, вот они за людьми и наблюдают. Тот, который поменьше, любит, чтобы ему кумпол чесали. Надо только травинку с собой принести и показать ему – он сам подставится…
С тех пор я всегда приходила в лабораторию, имея при себе стебелек растущей возле корпуса травы. Увидев меня, Гога радостно всплескивал щупальцами, высовывался мне навстречу и, как маленькая собачонка, подставлял серо-розовую голову под мои почесывания. Кеша присаживался рядом на дне и наблюдал за процедурой. В таинственно мерцающем свете свечи картинка выглядела вполне сюрреалистической.
Я же, удобно устроившись на бортике бассейна, чесала «за ушком» ручного осьминога и думала: «Как же все-таки чертовски разнообразен этот мир! И как это здорово!»

One Response
  1. Kras :

    Date: April 21, 2009 @ 5:14 pm

    Очень интересно ) и первая часть тоже )

Leave a Comment

Your comment

You can use these tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Please note: Comment moderation is enabled and may delay your comment. There is no need to resubmit your comment.