Клуб экстремального отдыха "Мустаг"

Автор: Юрий Панов

Новокузнецк, Абагур, Байдаевка, Подобас, Корчит, Мыски, Чеболсу, Томь, Уса, Ольжерас, Междуречье, Майзас, Нагазак, Копай, Сыркаши, Чульжан, Чекса, Калтас, Тутуяс, Кумзас, Багазак, Кырлар, Торбас, Нимнегеш, Тулун, Назас, Болотный, Теба, Бизвенка, Трехречье, Ортон…

Краевед, большой любитель природы родного края, да десяток туристов смогут теперь перечислить все названия рек, населенных пунктов из этого списка.

Но автор смог бы список этот продолжить, расширить географию для несведущего читателя, хотя бы о том же Майзасе. К основному названию надо будет добавить слова: Средний, Верхний, Нижний, там еще между ними два-три названия, которые даже автор не смог уже уточнить, как и к Ольжерасу, Назасу, Тутуясу. Это только географические названия одного района, не самого большого в нашей Кемеровской области. А все эти названия необходимо представить с номерами лагерей, лагпунктов, поселений, колоний к ним, какие бытовали на эмвэдэшном языке в сороковые, пятидесятые, шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые годы. Но и сейчас еще Томуса не освободилась от подневольных людей. Именуются нынешние лагеря местами поселения – с тем же режимом почти, что и настоящие лагеря. Обитатели этих колоний, поселений дорубливают лес там, где он чудом сохранился после столь широкомасштабного повала. Но здесь уже главное не леса, а место
их расположения. Те места и сегодня не для туристических маршрутов.

Больше сорока лагерей, зон, лагпунктов. Больше сорока тысяч »контингента» содержалось в них одновременно! От небольших» в
триста человек – до больших маток – в несколько тысяч узников, подневольных вальщиков леса, строителей. Представители всех бывших братских республик прошли через лагеря Томусы. Да прихвачены были еще и граждане ближних и дальних суверенных государств. О них наш рассказ ниже.

Но это не путеводитель для начинающего туриста, хотя мне хотелось бы, чтобы по тому тракту, который в народе здесь в конце сороковых прозвали Слезный, по тропам, берегам рек и ручьев провели юного туриста. От Новокузнецка до Томусы, а то и дальше, до самых отдаленных даже сейчас уголков, да не на комфортабельном автобусе, а пешим ходом. В автобусе этот путь сегодня займет всего два часа. В конце сороковых этапы шли сюда по четверо суток.

Это только до Чеболсу, до переправы, до слияния рек – Усы и Томи, вернее, наоборот, – от того ведь и Томуса.
В сороковые сюда туристы не ходили, да не пустили бы их в эти края. Пешим ходом вели сюда под усиленной охраной этапы, случалось, и до тысячи заключенных одним этапом. На самоходных баржах «Минин» и «Пожарский» – летом, на машинах – зимой. Круглый год! Шла поставка «контингента» в Томусу. Машины пробивались в коридоре сугробов, с бортами из снега в три метра и выше! Если машина забуксует, а это случалось по дороге часто,даже после небольшого бурана, заключенных высаживали, и они своими плечами вытаскивали технику на более твердое место. И не всегда у нас было тепло. В те годы, хорошо помню и я, Сибирь больше соответствовала своему названию по климатичес ким условиям. В лютые морозы чаще всего везли заключенных.

Казалось, что сама природа стояла на стороне тоталитарного режима, чтобы потом, по прошествии многих лет, те, кто останется жить, пройдя все ужасы ада в Томусе, помнили, что отбывали в Сибири. Этот край верно служил карательной системе и сколько еще послужит…

Аборигены здешних мест – шорцы – поначалу, видя такое нашествие, уходили подальше в тайгу, покидали свои жилища. Ну кому бы не стало страшно от такого «поломничества»? В край вечной тишины и покоя под усиленной охраной из стрелков и обученных собак вели многочисленные колонны голодных, обездоленных, озлобленных порой на весь белый свет людей, на лицевом счету которых было не меньше десяти лет как минимум, а основная масса – большесрочники – до двадцати пяти да еще по отбыванию такого срока с поселением, возможно, в этих же краях. Вели на каторгу, на верную гибель.

Их не ждали здесь благоустроенные бараки, самое спасительное жилье на первых порах были палатки, а то и шалаши, юрты из веток, землянки. По Слезному тракту останавливались на ночлег на берегах рек. Те места называли «станками». Как на большом пути сибирских извозчиков в конце того и начале этого века – до Томска двенадцать станков. Но то были заезжие дома при трактах, где можно было отдохнуть, накормить лошадей, крепко покушать и даже выпить, кто желал. А здесь станки были под открытым небом. И снег, и дождь, и ветер, и мошка, и комары – все твое!

На ночлег все же останавливались ближе к улусам – небольшим шорским поселениям. Охрана по всем ночам жгла костры, грелась сама, освещала «охраняемый» объект, чтобы, не дай Бог, ни один не ушел. Бывало, уходили. И тогда охрана лишалась поощрений по службе. Другие же солдатики сутками прочесывали тайгу, им доставалось!

Заключенным на станке приказывали «держаться теснее», то есть надо браться друг другу под руки, сидя, естественно, так и засыпали. Из барж не выпускали. Заключенных заставляли нести на себе (везли на баржах, на машинах) умерших в пути и сутки, и двое, и трое! Хоронить умерших в пути (на то был строгий приказ) только по прибытии на место. Этими первыми несчастными, которым не суждено было увидеть чудную страну под названием Томуса, и начинались безымянные сейчас большие и малые захоронения. В наши дни даже самые любопытные не найдут и мало-мальский след от них, не встретит он в наших краях того, кто эти захоронения помнит, – отбывал здесь сам или жил вольно. Мне повезло на старожилов, которые показывали на бывших заключенных и вольных рабочих, но то, что мне удалось узнать, всего лишь капля в море. Серьезного поиска здесь никто не проводил и не будет – теперь уж точно! – проводить. Кроме того, сейчас уже невозможно установить, кто там похоронен: уголовник ли, погибший в ножевой драке со своими собратьями, или лагерный сексот, зарезанный ночью, профессор ли из Москвы. Осиновые колья с номерами давно сгнили, не оставив и малейшей информации о тех, кто лежит в этой земле. Естественно, в архивах МВД, должно быть, хранятся на этот счет какие-то документы, но они нам пока недоступны. Если они есть, конечно. Я не уверен, что есть. Кому это тогда надо было – вести карту захоронений, учет по местам захоронений, где кто лежит, под каким хотя бы номером, кодом ли? Но мы точно знаем, что на этой земле покоятся десятки тысяч узников Архипелага ГУЛАГ. Солнцем сталинским согретые, они так и не дотянули свои сроки, не доработали, не дожили до того светлого будущего, во имя которого они здесь и сложили свои головушки.

Анатолий Маркин рассказывал: «Из Сталинска, из распределительной зоны в Байдаевке, нас привели к переправе через Томь. Да, где она и сейчас, но уже в виде моста железного, а тогда там ходил паром. Мы думали, что нас переправят на другой берег тем самым паромом, но нас посадили на самый берег, на гравий и продержали несколько часов в таком положении, сидя.
Группа была из пятидесяти человек. Шел дождь. Было очень холодно. За дорогу по распределительным тюрьмам и зонам мы так измотались, что не было сил даже сидеть. Нам же не сообщали, куда ведут, кого мы ждем на этом берегу. Только по пайке и можно было
определить: далеко. Пайку выдали на трое суток. Три сырых камбалы и хлеб. На берегу этот трехсуточный запас большинство из нас
проглотило. Как волки голодные были. Среди нас было несколько урок, а они вечно, как шакалы, были голодные и прожорливые. Из-за них-то и пришлось съесть все сразу, посматривали они на наши пайки. По опыту мы уже знали, что в дороге у «тихих» пайки отберут. Мы сидели, мокли под дождем. Потом увидели: к переправе со стороны города шла самоходная баржа. «Пожарский»! Подошла баржа к причалу парома. Нас погрузили в ее внутренности, в единственный ее трюм на железный пол – днище баржи. Мы оказались не первыми. Там уже было много народа, но нас втиснули всех.
Буквально втолкали! Стоя плыли двое суток. В барже было невыносимо холодно и сыро, а кому-то всю дорогу пришлось и в воде стоять. Ну и ко всему прибавим еще шесть трупов! Умерли дорогой, не вынесли душегубки. Ночевали у острова. Охрана жгла костры, грелась. Им ведь тоже холодно было, они-то наверху, на палубе.
Кто-то из заключенных взмолился, что не вынесет он ночи рядом с трупами. И это в его день рождения! Имениннику позволили выбраться из трюма на свежий воздух, погреться у костра, кто-то из охраны дал закурить. Выжил человек, оклемался, а его опять в трюм. Тут же нашлись и другие «именинники», но тем не прошло.
«Может, вы сегодня все родились?» – спросил грозно охранник и закрыл крышку трюма.
Утром баржа подошла к Шарапову логу. Это как раз напротив Чеболсу. Нас выгрузили, многие не могли стоять на ногах. Как только добрались до берега, так и свалились. Трупы приказали вытащить из баржи и нести на себе до лагеря. А где он, лагерь?
Всю дорогу шел дождь со снегом. Мы насквозь промокли. К Ольжерасу вышли к вечеру. Здесь слева на ровном пригорке стоял женский лагерь, весь берег реки был завален лесом. Начальник конвоя пошел узнать, куда нас определить. Никакого лагеря в нашем понятии здесь для нас не было. Женщины через сетку колючей проволоки кричали: «Начальник, заводи мужиков сюда, мы всех обогреем».
Какие из нас мужики были! Я прилег на мокрую траву, устал,  измотался за дорогу, да и голова кружилась от голода. На погибель сюда привели, думаю. Так и задремал. Но тут же получил пинка. «Не положено!» Но что же я такого совершил, что дремать даже здесь не положено?
За Ольжерасом-рекой несколько палаток стояло. И не понять было, то ли туристы, то ли геологи там расположились. Костры горели, едой пахло. Противоположные сопки затянуло туманом, на нас дождь льет, под ногами хлябь, болото. Ну, думаю, здесь мне и конец будет. Здесь всем конец будет!
Принесли лопаты. Надо было закопать трупы. Всем пришлось поработать. Похоронили христиан без гробов, без крестов, как пропащих собак хоронят. Страшно стало от мысли, что вот так и я однажды буду брошен здесь же, рядом, в яму. Еще холоднее стало от таких мыслей. Диким и неприютным показалось мне то место, где предстояло отбывать срок. Обувь моя за переход совсем расквасилась, расползлась, босым остался. Мог ли я быть оптимистом в те минуты? Это ведь сейчас легко вспоминать, а
каково у меня тогда на душе было! Страшно!
В сумерках уже перешли мы вброд Ольжерас и поднялись к палаткам. Что было в тот вечер – не помню, кормили ли нас, нет?
Скорее всего, я свалился на нары в палатке, прижатый с обеих сторон такими же, как и я, горемыками, и заснул с одним-единственным, наверное, желанием – не просыпаться.
Это было 4 октября 1948 года«.

В тех палатках на крутом склоне жили те, кто пришел сюда с первым этапом в марте, расконвойники, начальник лагпункта Климец и дивизион солдат. У одной из палаток к колышку была прибита дощечка от тарного ящика, на которой неуклюже было написано: «ЛО-16″. Лагерное отделение шестнадцатое. Та самая точка на карте была наверняка отмечена в кабинете министра внутренних дел.
Ему почти ежедневно отсюда шли сообщения о новых таких вот точках. И он размещал новые. Через месяц, через год таких точек на карте Томусы было так же много, как веснушек на рябом лице деревенского мальчишки. Десятки! И все они создавались здесь для блага Державы.

А до того, как эти точки на карте были отмечены, Сталинск-Товарный стал почти ежедневно принимать спецгрузы для них. Прибывали сюда вагоны-пульманы, двухосные-»столыпинские» – какая несправедливая память великому реформатору России! К зиме на станцию прибыло несколько вагонов с заключенными, а уж к весне сорок девятого сюда повалили эшелоны. Почти каждый день! И все – сюда, в Томусу! Строить город Победа! Такого нашествия город металлургов – «стальное сердце Сибири» – Сталинск не знал с эпохи строительства Кузнецкого металлургического гиганта. Город с крылатым и обжигающим сознание названием принимал на сей раз эшелоны из всех республик СССР. Но прибывшие узники, прочитав название конечного пункта их эшелона, понимали, что это не Колыма, не Норильск. Не знали они, что этот край уже приравнен к тем, считающимся могильными точкам для сотен тысяч изгоев общества с плачем поднимающейся страны. Сколько горя готовила она тем, кто прибывал на освоение этого гулаговского региона. В географических картах ГУЛАГа наш край еще не звучал. Но набирал силу. С приходом нового эшелона все больше, все сильнее, все
отчаяннее становился его голос.