Заканчивался май 1989 года. Мы встретились с Пашей Трусовым на вокзале Горно-Алтайска в условленном месте и в условленный час, как шпионы. Перед тем, в центральной гостинице этого самого города, я снял гражданскую одежду и переоделся в тряпье из упакованного в дорожной сумке и до сей поры скрытого рюкзака. Командировка закончилась, и на площадь я вышел ничуть не похожий на участника конференции, прибывшего сюда несколько дней назад.

Паша был похож на латиноамериканского путчиста: он по южному смугл и носат, имеет хищные усики, генеральскую кепку, вдохновенное лицо начинающего диктатора. Он сидел на самом большом из своих рюкзаков. Одно время, когда в магазине можно было найти лишь рюкзак «рыбацкий», он покупал краденый на заводе капрон и шил мешки на продажу, собственных разнообразных конструкций. Неликвидным товаром пользовался сам. Сейчас в ядовито-оранжевом куле лежали и его, и мои вещи, все продукты, а также наше невероятное, прославленное судно.

По всему, это был ПСН неведомой марки, изготовленный, судя по защитной окраске, отечественным производителем для военных целей. Гражданские надувные плоты бывают яркого цвета и весят не меньше 70 кг. Этот же, способный вместить при нужде человек десять, весил всего 16 кило и в свернутом виде умещался в авоське. Когда мы начинали ходить на этой замечательной посудине, у нее еще надувалось дно. Теперь многочисленные заплаты воздух не держали, но и в водоизмещающем режиме плот шел хорошо. Он не скакал по валам, как нынешние рафты, а вписывался в них, складываясь на особо крутых вдвое, позволяя ощутить рельеф воды, а иногда и дна, собственной задницей. Большой камень, на который ему доводилось наехать, выпирал через дно резиновым бугром, и, чтобы слезть, следовало потянуть за леер и задрать вверх не страдающую жесткостью корму. Зато мы совершенно не боялись повредить днище — оно и так было все в пробоинах. За время сплава в его емкости набиралось литров сто воды. С великим трудом вытянув этот груз на сушу и перевернув, мы сливали воду через соски, некогда предназначенные для воздуха. Судно с первого же рейса (Чемал-Рыбалка) было по невнятной ассоциации названо «Бельдюгой». Говорят, есть такая рыба. («Эй, на Бельдюге!» — кричали с берега те, кто знал.)

Без суеты мы погрузились в турочакский «пазик». Было бы удобней добраться на артыбашском, но тот идет намного позднее. До реки Бии три часа и два перевала. За мостом автобус поворачивает налево, а мы направо, по дороге на Телецкое. Четыре с лишним километра шагаем по обочине, в облаках пыли и газа. Дорога петляет меж бугров, то вверх, то вниз, огибая поверху Тулойский бом. Затем спускается к мутной и стоячей реке Тулой, вверх по которой отходит дорога на отдаленное селение Бийка. Нам туда.

Отойдя с километр, мы сели на обочине. Автобус в Бийку — большая редкость, потому попутчиков берут охотно. На этот раз все было до странного иначе. «Камазы» с пустыми кабинами и «газики» со свободными кузовами проносились мимо, прибавляя при виде нас скорость. Водители и пассажиры бросали на нас внимательные строгие взгляды. «Что-то с нами не так», — решили мы, но, посмотрев друг на друга, никакой неправильности не нашли. А ни одна из машин так и не собралась притормозить.

После-то выяснилось, что несколько дней назад сбежали из горно-алтайского СИЗО и ушли в леса трое рецидивистов. Одного к тому времени изловили, а двое продолжали скрываться, закосив под туристов типа нас с Пашей.
Наконец, прямо перед нами лихо, с юзом, встал «камаз» с кабиной, полной нетрезвых людей. «Эй! — замахали оно руками. — Вы что ли беглые? На Абакан собрались? Это правильно. Там вас хрен кто найдет. Полезайте в кузов!»
Мы полезли. Кузов был до края бортов забит мешками с солью. Кое-как привязали рюкзаки за ограждение кабины и зацепились сами. Погнали.

Тормозить или объезжать ухабы было не в стиле этого водителя. Тяжелые мешки подпрыгивали, мы удерживались от взлета мертвой хваткой за все, что попадалось под руки. Через некоторое время машина остановилась у родника. Компания из кабины расположилась на обочине и принялась откупоривать новые бутылки. Шофер пил наравне со всеми. Подкрепившись, пустились дальше.
«Камаз» летел, выпрыгивая в поворотах на противоположную обочину. Дорога неслась серпантинами к перевалу, вниз уходил крутой, покрытый ёлками и буреломом склон, а мы прикидывали, в какую сторону прыгать, когда наш лихой солевоз загремит под гору. Но судьба хранила дураков и пьяных, перевал удалось проскочить. Уже на спуске миновали мостик, под которым, в русле реки, валялся такой же «камаз». Не всем так везло…

Наконец, через два часа игры со смертью, спрыгнули наземь в центре Бийки (некогда здесь была лесхозовская гостиница, ныне сохранился только фундамент). Прямо отсюда, вверх по одноименной селению речушке, уходила тупиковая лесовозная дорога, по коей мы и пошагали бодро, не привлекши в поселке ничьего внимания. Пять минут — и мы уже в тайге.
До сумерек прошагали километров двенадцать. Речка обернулась веером расходящихся ручьев, дорога тоже разбежалась по лесосекам и стала тропой, а подъем делался все круче. Шли наугад, к востоку, ибо именно там была, судя по карте, гора Кочимер, отделявшая притоки Лебедя от заповедной Камги, и там же проходила граница заповедника. Не дойдя до перевала, заночевали на склоне, накрывшись за неимением палатки ПэСээНом. На следующий день продолжили путь на восток по широкому и бугристому залесенному водоразделу. Где-то выше, на горе, осталось озеро Кочимер, слева начинались истоки Садры, справа лежала камгинская долина. Где-то здесь барнаульские гляциологи наткнулись на заснеженный стог с воткнутыми в снег косами, благодаря чему родился стих: «Косим, косим,/Литовки бросим,/Лыжи наденем,/Да как… побежим». Парой недель позже мы не прошли бы здесь без тропы с такой легкостью, потому что успело бы вымахать дурное прителецкое разнотравье в человечий рост. Ныне же был только первый день лета, совсем недавно сошел снег, и земля еле успела просохнуть. Жухлая трава по-осеннему шуршала под ногами, когда вышли на плато Балану, разделяющее Камгу и Байгол.

Было время обеда, солнце жарило как положено летом, и, расслабленные, мы не придумали ничего лучшего, чем развести костер прямо на сухой соломе, под мохнатой, покрытой бородами лишайника пихтой. Прошлогодняя трава полыхнула махом, язык пламени дотянулся до нижней пихтовой лапы, и все высоченное дерево за пару секунд с ревом взлетающего самолета превратилось в факел. Искры и горящие ветки полетели во все стороны, зажигая новые очаги пожара между наших вещей, привольно разбросанных по округе. Первым делом мы спасли плот, затем стали хватать что попадалось под руку без особого разбора и швырять обгорелые шмотки и рассыпающиеся продукты в глубокий болотный ручей. Между тем огонь добрался до ближайших пихт, что не замедлили пыхнуть свечками с неслыханно жутким воем. Никогда не думал, что пламя может издавать такой звук. Огонь явно вышел из-под контроля, и следовало делать ноги. Другими вариантами было сгореть или попасться лесной охране, чей вертолет мог появиться в любой момент.

Уж не помню, как мы похватали уцелевшие вещи в прогоревшие рюкзаки и взлетели по крутейшему склону и отвесной скале, но на все хватило считанных секунд. Спрятавшись в зарослях, удалось чуть отдышаться и обозреть болото сверху. По счастью, пожар остановился. Сгоревшие пять или шесть пихт находились на петле ручейного меандра, и ветер загнал огонь в воду. Смени он направление, и пламя пойдет в сторону тайги. Я захватил котлы, спустился вниз и не меньше часа бегал от одного очага тления к другому, заливая уголья и горячую золу ручейной водой. Паша обозревал долину, чтобы подать сигнал тревоги, но никто так и не появился. Егерям заповедника осталась выжженная полянка и наши обгоревшие, уплывшие вниз по течению вещи.

Покончив с ликвидацией поджога, подсчитали потери (почти все продукты и большая часть вещей), быстро перевалили через горку, пересекли тропу, ведущую на Байгольское озеро (по местным россказням, там живет чудище типа Лох-Несского; другая версия — гигантский таймень), и, не сбавляя темпа, побежали в истоки Камги маральими тропками. Клеща здесь было невообразимо много. После каждого куста или сухого травостоя мы сбрасывали его с себя горстями. Твари эти, по моему убеждению, обладают навыками телепортации и часто скрываются в соседнем пространстве. Можно долго и пристально рассматривать нависшую над дорожкой веточку и не увидеть ни одного клеща, но если та же веточка тебя коснется — на одежде их останется с десяток. По темноте снова заночевали под плотом, в клещевых кустах, немного не дойдя до перевала в Албас. Всю ночь вокруг бродили медведи, о чье дерьмо пришлось спотыкаться наутро.

Погода испортилась, с утра моросило, и поджечь что-либо было уже нереально. Пологий перевал на Албас встретил снегопадом. Тут и зимний снег еще не успел стаять, поэтому мы брели выше колена в сугробах. Голодные и мокрые добрались до избушки гляциологов (стоявшая на террасе, 150 метров вверх по крутизне, она сгорела годом позже), нашли там какие-то жалкие остатки пищи и отогрелись. Дальше на этом маршруте мы под открытым небом не ночевали. На Абакане всегда можно найти крышу над головой, если знать, где искать. Да и продукты, оставшиеся от сезона, попадаются.
Когда метель поутихла, сделали еще один марш-бросок километров на пять, к избе охотника за Албасским озером.

Никого там давно не было, кроме собаки, то ли оставленной самим охотником (с февраля!), то ли отбившейся от кого-то проходившего мимо. Собака встретила нас радушно, но оголодавшей не выглядела, вполне самостоятельный лесной житель, к тому ж при собственной избе. Готовить она не умела, поэтому мы сварили найденную в жилье крупу и разделили на троих.

Следующим утром еще раздумывали, брести ли по снегам и буреломам до Абакана или плыть прямо отсюда. Вспухший половодьем Албас казался сплавной рекой. Прогулялись вдоль берега — завалов на обозримом участке не встретили. Склонились к сплаву. Попрощались с собакой и оттолкнулись от берега (от одного и от другого, потому что, встав поперек, Бельдюга как раз перегораживала речку).

Самое удивительное, что все получилось! Те 15 километров, что на лыжах приходилось идти день, мы просвистели за час с небольшим. Встретилось только одно лежащее выше воды бревно, на которое пришлось вылезть, дабы перевалить плот на другую сторону. Более препятствий не было, если не считать воды под задницей, и воды сверху. Шел нудный дождь, и снега на берегах по мере приближения к устью становилось все меньше.

Перед самым устьем Албас перегорожен многометровым вечным заломом, но до избы, стоящей на Абакане, отсюда совсем немного. Сначала мы унесли вещи, насквозь промокшие в прогоревших гермовставках, потом вылили воду из Бельдюги и утащили на Абакан ее.

В избе имелись дрова. Вообще, в былые времена здесь хранился месячный запас еды, керосин, капканы, мясорубки и бог знает, что еще. Теперь было шаром покати. Только в сенях стояла крепкая заколоченная бочка с надписью карандашом: «Сухари гнилые. Для собак». Выбив крышку, мы обнаружили прекрасно прожаренные ломти сдобного батона с изюмом. Хорошо питаются абаканские собаки! На ужин отщипывали кусочки от размокшей в тесто пачки макарон и варили суп с галушками на бульоне из соли и лавра.

Следующим днем погода полностью наладилась. Поплыли по большой воде, запасшись изрядно собачьим кормом. Завидев на берегу избушку, бросались чалиться и шмонали сусеки в поисках съестного. Так удалось разжиться мешочком сахара и полубутылкой подсолнечного масла. Белки, жиры и углеводы — всего оказалось вдосталь.
За албасовым устьем Большой Абакан долго и медленно течет по широкой долине, лишь изредка приближаясь к склонам хребта. В заболоченной и залесенной пойме разбросаны озера.

Километров через двадцать, перед устьем Иксу, на левом берегу должны были находиться озера Потаповы. Действительно: у самой воды стоял к нам задом огромный медведь и жрал свежую травку. Когда он переминался с ноги на ногу, сучья под ним трещали как выстрелы. Немереного веса был зверюга! А течение медленно-медленно проносило нас мимо метрах в двадцати. Вот медведь оторвался от трапезы, поднял голову, обернулся… Тупо и безразлично проводил наше судно взглядом и стал жрать дальше! И правильно — дух нагретой резины забивал наши съедобные запахи, пищей он нас не счел.

Ночевали в очередной избе на устье Большого Кызырсуга, правого притока. Назавтра ожидались пороги, а мы полагали, что на такой большой реке, как Большой Абакан, и пороги должны быть необыкновенные. По карте значились: перекат Карбанак (?), перекат Бесштанный (!), а также самое страшное — порог Гордей! Скажу сразу, что ни одного из этих препятствий мы так и не нашли. Были какие-то несерьезные плюхи, типа шивер, или отдельные камни, видные за километр, но не более. Возникло подозрение, что все пороги взорвали, дабы сделать реку проходимой для моторок, парочку которых мы уже повстречали — люди пораньше выдвигались на Теплый ключ.

Зато можно было залететь на ровном месте. То мы нечаянно разрезали борт ножом (заклеив пробоину лейкопластырем). То задремали на солнце и очнулись, пройдя в метре от огромного крученого вала, который отражался от незаметного прибрежного валуна. Еще раз видели мишку — он перебежал реку по перекату в двухстах метрах впереди и дожидаться нас не стал. Река разогналась, летела ровно, гладко, но быстро — десятки километров по карте только отщелкивались.

Вообще, сплав по Абакану – занятие психоделическое. Именно на рубеже весны и лета, когда не беспокоят ни холод, ни жара, ни насекомые, а скорость течения не дает заскучать, непрерывно разворачивая ленту новых и новых пейзажей. Виды охрененные, иначе не скажешь. Это не Алтай с открыточной экзотикой, это настоящая дикая Сибирь, которую можно увидеть в Саянах, Забайкалье, на Севере.

А вот и устье Малого Абакана: бурная струя светлей лазури соединяется с помутневшим Большим, и дальше струится уже собственно Абакан.

За устьем — солидная новенькая изба, закрытая на замок (!), с запертыми ставнями (!!), а рядом щит, уведомляющий, что дальше по правому берегу территория заказника, на которой все запрещено. От щита начинается до самого верха выгоревший склон хребта. Кому-то поджог удался лучше, чем нам. Другая версия: выжгли сами егеря, чтобы негде было спрятаться браконьерам.

Плывем не останавливаясь, перекусываем тут же, на борту, макая собачьи сухари в подсолнечное масло и сахар. В сумерках начинаем искать избу, но опустился туман и ни шиша не видно. На левом берегу замечаем несколько лодок и рыбака. «Дед, переночевать где можно?» Рыбак подробно объясняет, как пройти. Оставили Бельдюгу на берегу и побрели меж сгнивших оград и заброшенных огородов. Да тут целая деревня, только дома жилыми не выглядят и ни единого человека мы больше так и не повстречали. Поселение — призрак. В избе нашего деда тёплая печка, толстый кот, котел с ухой и мешок хлеба. Выясняем по карте, что это, видимо, Усть-Матур, а значит мы прошли за день никак не меньше ста тридцати километров. Спим на матрасах. Утром уходим, так и не дождавшись хозяина. Отплываем все в том же тумане.

Когда туман рассеялся, увидели в протоке, за островом, огромное судно фантастического вида. Неожиданно эта махина начинает рычать и приподниматься над водой, поднимая нехилую волну и ветер. Оно на воздушной подушке и, если двинется в нашу сторону, затопчет, не заметив! По счастью, рев стихает, и жуткий корабль опускается на место. Но новая напасть: на берегу лязгают трелевщики и спихивают в воду штабеля бревен, те выходят на струю и заполняют всю реку. Нас втягивает в этот древесный поток. Слалом! Петляем между стволами, отпихиваем их веслами. Кто кого — гонка на выживание. Бревен постепенно становиться все меньше, они отстают, прибиваются к берегу. Скоро река снова свободна.

Справа впадает Она, река немногим меньше Абакана. Чаще встречаются моторки, но по берегам никаких признаков цивилизации, река течет в ущелье. И вдруг неожиданно, без всяких предисловий — впереди мост, автомобильный, за мостом строения. Ба! — да это Абаза!
Быки моста исписаны автографами водных туристов. Мы здесь в первый раз. Чалимся сразу за мостом налево, на территории внушительной усадьбы. Трехэтажный дом, лимузин во дворе, катер. Это мы удачно пристали! Выходит мужчина, обликом тянущий не менее, чем на губернатора. Ничуть не удивившись нашему виду, объясняет, как найти вокзал.

Чалимся на другом конце городка, слева, где кончаются заборы и начинается сосновый бор. Пока Бельдюга обтекает, иду искать вокзал. До него метров пятьсот. Поезд до города Абакана, в котором есть прицепной вагон до Новокузнецка, идет вечером, впереди пол-дня. Перебираемся в зал ожидания. Увидев наш фотоаппарат, начинает позировать пьяный абориген неопределенного возраста. «Сними меня! — говорит. — Я шорец! Где еще такую обезьяну увидишь?»

Между прочим, Абаза — это не тюркское слово, хотя и похоже, а советская аббревиатура (Абаканский Завод). В этом городе есть единственный светофор, а прямо за ним — столовая, в которой кормят котлетами.

P.S. Следует помнить, что летом и осенью, хоть и можно подкормиться грибами да ягодами, но такой сплав занимает не меньше недели.

Продолжение следует…

Автор – Валерий Иванченко

Река Абакан протекает в Хакасии. В низовьях ее стоит одноименный город и несколько выше — город Абаза, а верховья находятся в глухой тайге с редкими, теряющимися тропами. Летом там иногда бывают водники (пешая заброска занимает несколько дней). Но самое раздолье для туриста зимой, когда никаких троп не надо — топчи лыжню, куда захочешь. Истоки Большого Абакана граничат с Алтайским заповедником и известны двумя достопримечательностями. Первая — поселение семьи старообрядцев Лыковых, от которых ныне осталась одна Агафья. Вторая достопримечательность — горячий радоновый источник, расположенный в 40 км ниже старообрядческого хутора. Между ними еще есть разведанное рудное месторождение, которое вроде бы собирались продать то ли Германии, то ли еще кому, но про него давно уж ничего не слышно.

Источник Теплый ключ находится на террасе левого берега реки Бедуй, в 5 км от Абакана. Источник очень популярен у жителей Алтая и Хакасии. Считается, что его минерализованные, насыщенные радоном воды (t + 37* С) излечивают от множества болезней. В летнее время страждущие паломники добираются к нему по реке (от Абазы до устья Бедуя 4 дня пути на моторной лодке). Вокруг ключа построено более десятка изб, и в теплый сезон в них собирается довольно много людей. Зимой окрестности источника безлюдны — попасть туда можно только на лыжах или вертолетом.

Если ниже по реке, к северу, еще встречаются охотничьи угодья промысловиков, то вверх по Абакану и его притокам тайга человеком не тронута. К востоку она нехожена на сотни километров, до самой Тувы. К югу и западу лежат запретные территории заповедника. Над источником возвышаются гольцы альпийского типа, с лавинными желобами и скальными сбросами. Долина и склоны гор покрыты кедровым лесом.

Ближайший к Теплому ключу населенный пункт, расположен за Абаканским хребтом — водоразделом верховьев Оби и Енисея (Абакана и Бии). До него 3-4 дня лыжных переходов (60-70 км) и два небольших перевала. Это село Бийка (Турочакский р-н Республики Алтай). По пути (примерно в 15 км одна от другой) встречаются охотничьи избушки, некоторые даже с банями.

В марте 1989 года я работал при географическом факультете Алтайского госуниверситета, занимаясь снегомерными работами по хоздоговорной теме. Оплачивали тему некие военные, которые в то время копейки не считали, да и услуги воздушных извозчиков были дешевле — на вертолетах летали от души. На одном из абаканских притоков, Албасе, у нас была маленькая избушка с метеоплощадкой. И с наступлением весны я должен был забросить на этот стационар двух рабочих, которым предстояло следующий месяц наблюдать за снеготаянием, а сам с двумя студентами собирался дойти до Ключа и провести там несколько дней до следующего борта (собирался прилететь с инспекцией начальник экспедиции и обещал нас подобрать).

Из Бийки до Абакана можно добраться двумя путями. Первый, удобный для зимы, начинается от Садринского озера, куда можно подъехать при наличии накатанной дороги. От Садры переваливаем на Албас, который впадает в Абакан в 25 км от Ключа, и далее двигаемся долинами рек. Другой путь — с истока Байгола на исток впадающей в Телецкое озеро Камги, а далее, через перевал Минор на Коный, вливающийся в Абакан напротив устья Бедуя.
Избушка наша стояла как раз у подножия хребта Минор, который разделяет Албас и Коный, а близ водораздела этого хребта был установлен осадкомер, который я собирался показать нашим рабочим. Созрел нехитрый план — подняться на Минор всем вместе, а от осадкомера, расставшись с рабочими, дунуть верхами по плотному, задутому ветром снегу к Абакану напрямик, скатившись прямо на устье Бедуя. То есть, вместо двух с лишним дней долинами рек, по расчетам можно было успеть за один — но по хребту.

Так и сделали. Выйдя на рассвете, поднялись до границы леса, оставили там рабочих и втроем пошли дальше, по плотному насту пологого водораздела. И вскоре сделали первую ошибку: не стали обходить далеко вдающийся в хребет исток притока Албаса, а решили подрезать его, спустившись вниз и поднявшись по противоположному склону его долины. Тут выяснилось, что один из нашей троицы совсем не дружен с лыжами. Второй был Лёша Котельников, ныне известный путешественник, переключившийся с велосипедных «шестерок» на автостоп и объехавший почти все страны мира. А первого звали Витя, и он тогда занимался культуризмом. (По возвращению с прогулки он сильно ругался: пяти килограммов мяса, что накачивал полгода — как не бывало!) Мы с Лёшей резво съехали к ручью и ждали там Витю минут сорок (он падал, снимал рюкзак, вставал, отряхивался, надевал рюкзак — затем последовательность повторялась).

Подъём на противоположный склон начали уже ближе к полудню и он тоже задался через пень-колоду. Борт долины ручья оказался крутым, облесенным, подветренным (с глубоким рыхлым снегом). Даже идя по следам ведущего, ты вдруг проваливался по пояс, причем лыжи там, в глубине, моментально цементировались. Приходилось откапывать крепления, расстегивать их, выбираться самому, а потом отрывать из под снежной толщи лыжи.

Вновь на хребет мы выбрались уже после обеда. Тут выяснились две интересные вещи. Водораздел не был задут до плотного наста или вовсе лишен снега, как мы надеялись. По нему приходилось пусть не глубоко, но топтать. А припекающее солнце успело увлажнить этот снежок настолько, что пошел дикий подлип. За несколько шагов на скользящей (ха-ха) поверхности налипал пуд мокрого снега, собирающийся под ступней уродливым копытом. Вместо того чтоб мчать, как мы рассчитывали, мы хуже, чем ползли.

В результате близость заката застала нас только в половине пути до бедуйского устья. Справа были притоки Коныя. Слева — притоки уже не Албаса, но Абакана. И из карты я понял, что ручей, над истоком которого стоим, впадает в Абакан совсем близко от известной мне избы, причем вся-то его протяженность — километров шесть. Вот и решили: спуститься по ручью пока светло, переночевать под крышей, а назавтра за полдня добежать до Бедуя.

Закавыка оказалась в том, что спуск с перевала, выглядевший на карте пологим и ровным, на деле оборачивался отвесной стеной цирка с огромными надувами наверху. Правда, чуть дальше стенка понижалась и, кажется, переходила в нормальный склон. Мы пошли туда в ту сторону, высматривая возможность спуска. Усталость брала свое, голова у меня соображала пхохо, и когда брести вдоль обрыва надоело, я двинул на край, посмотреть как там внизу, даже не сняв рюкзака. Заглянуть в цирк даже не успел, потому что карниз подо мной обломился.
Высота была уже невеликая — этаж так третий. Я рухнул вниз верхом на небольшой лавине, которая побежала дальше вместе с моей лыжей. Мягко приземлился в уютный глубокий снег. Все замерло. «Лыжи целы?» — поинтересовались сверху. Мне было не до лыж. Я ощупал правое плечо и обнаружил, что рука болтается где-то под мышкой.

Здесь надо сделать отступление, потому что в первый раз я вывихнул плечо за год до этого. В начале нового 88-го года мы с друзьями-барнаульцами отправились на Алтай в пещеру СОАН-техническую (в просторечии «сантехника»), незадолго до того открытую новосибирским спелеологом Геной Максимовым. Пещера оказалась хорошей и глубокой, но местами узкой, да и (отмыть ее было некому) исключительно грязной. В честь Новогодних праздников мы даже доставили на глубину подземный лагерь с фляжкой водки и жареной курицей (брошенные лагерь и курица потом сгнили, были вынуты бийчанами и захоронены у входа с установкой назидательного памятника).Сразу после установки лагеря, я побежал по окрестностям, сунулся в узкую «бутылку», ведущую вниз, проскользнул в пустоту, сделав на правой руке маятник, и оказался без плеча. Это очень неприятно, когда плечевая кость торчит из-под кожи вбок, как у пугала, а сама рука безвольно висит, уйдя черт те куда под мышку. Главное — шевелиться больно, а так ничего. Конечно, пытались вправлять. Тянули, дергали туда-сюда, так и этак. Без результата.

В конце концов, начали спасработы, которые свелись к тому, что в колодцах меня тянули сверху страховкой, а я шел по веревке сам, с одной рукой и на стременах. На уступах Валера Полунин подставлял спину и толкал меня в задницу. Пока выбрались, сутки прошли. До Горно-Алтайска добрался еще через день, вечером: врачей в больнице уже нет. В итоге приехал к утру в Новосибирск и только там обратился в травмпункт на Дзержинке. Стали заполнять бумаги: где и когда произошла травма? «В Горном Алтае, — говорю, — более двух суток назад». «Ни хрена себе, — отвечают. — Ближе доктора не нашел?» Привозят меня в Чкаловскую больницу. Хирург — циник, как положено, говорит мне: «Вывих застарелый, попробуем конечно вставить, но это вряд ли. Скорей всего, придется резать». Я приуныл. Опять стали мою руку тянуть. И через доску какую-то, и через спинку стула… Без толку! И тут хирург объявляет: «Последняя попытка!» Кладет меня на кушетку, упирается под мышку ногой в нечищеном ботинке и тащит руку на себя. «Щелк!» – и плечо совершенно безболезненно встало на место. Невероятное облегчение я испытал. Целый месяц потом в гипсе на бюллетене отдыхал, да еще получил сто рублей страховки!

Так что, когда сидя в сугробе и в последних закатных лучах на хребте Минор я обнаружил рецидив, план лечебных мероприятий был уже известен. «Давай вниз!» — закричал я спутникам. «А как же?» «А так же!» И они последовали моему примеру, попросту спрыгнув на снег. Только лыжи и рюкзаки скидывали отдельно. Затем я стал объяснять, как вправлять мне руку. Упирайся ногой сюда — тяни туда. Так они и поступали по очереди, с нулевым, правда, результатом. «Сильней тяни, — говорю я культуристу Вите, — не можешь что ли?» «Да я могу, — отвечает он. — Оторвать боюсь!»

В итоге начались сумерки, надо было спускаться. Пока мужики раскидывали на двоих мой рюкзак, поковылял искать укатившуюся лыжу. И нашел — по следу! В полукилометре примерно, где спуск стал выполаживаться, и начались кусты. Застегнул крепления, правая рука висит, в левой — снегомерная рейка (вместо лыжных палок была) — и побрел себе с Богом! Долина ручья в верхах просторная, пологая, сам ручей тоже широкий, с низкими берегами, так что можно было идти прямо руслом, по укрытому снегом льду. Иду я, иду, а жажда мучает ужасно, пить хочется — нет сил терпеть. Причем, под ногами журчит вода. Где звук посильнее, там я останавливаюсь и тыкаю рейкой — но лед непробиваем! Скоро русло стало сужаться, берега пошли вверх, стало быть, скоро каньон начнется. Да и снег на ручье стал глубже, так что рейка уже в лед не упиралась. И вижу: промоина. Глубокая, правда, но в ней вода бежит. Чем зачерпнуть? На бахилах у меня были галоши, как-то не удосужился их пришить. Снимаю галошу и здоровой рукой тянусь вниз. Не достаю. Я еще ниже свешиваюсь, вниз головою уже. Края промоины обрушиваются, и я падаю головой в ручей. Встаю. Глубина выше колена, снег мне по грудь, а я стою и с наслаждением пью из галоши. Как раз тут и мужики меня догнали, вытащили.

Ну, что делать? Мороз не сильный, но градусов так десять будет. Дров тоже не видно. Устроили меня товарищи на узкой полоске берега, под обрывом террасы, а сами наверх полезли и давай оттуда дрова сбрасывать. Запалили костер, я разулся, обсушился, как мог. «Да, — говорит Лёша, – вот так, наверно, люди и погибают…» Попили чаю, подумали, как быть. Мужики жалуются, что не уйдут с таким грузом, падают, мол. К тому же изба, вроде, недалеко. Решили разгрузиться. Взяли только самое необходимое и двинули вниз по каньону. Тут-то и начался самый цирк! Темнота, буераки, льда на ручье нет, того и гляди провалишься, а вылезаешь наверх — там буреломы один на другом. Я шел первым, причем боязнь за свою руку открыла настоящее ясновиденье. Не видно ни черта, но ясно чувствую, куда лыжу поставить, чтобы не сверзиться. Несколько раз каньон пришлось переходить по мосту из бревен. Лёша последним шел, так рассказывал потом. Он над самым ручьем меж двух лесин сорвался и повис вниз головой, зацепившись за лесины лыжами. Такие крепления хорошие были, не расстегнулись. Пришлось подтягиваться, расстегивать их, падать головой в сугроб, потом выбираться обратно наверх и забирать лыжи. В общем, шли мы эти пять километров всю ночь. Уже часов в восемь, как рассвело, неожиданно вывалились на лед Абакана. Там уж до избушки действительно за двадцать минут добежали.

Дрова там были заготовлены. Так что мужики затопили печь, закинулись сухарями и попадали спать. А я спать не могу! Только сидя. И вот помучаюсь, помучаюсь, да и бужу то одного, то другого. Давай вправляй! Он с закрытыми глазами подергает мою руку и обратно валится, а я по избе расхаживаю из угла в угол. Потом вдруг вышел наружу, под навес, и вижу: выше моей головы в стену железный костыль вбит. Ага! Я здоровой левой рукой поднимаю безжизненную правую и цепляюсь таки ею за костыль. А потом ме-едленно так, осторожно, на нагружаю, пока не повисаю всем телом. И слышу долгожданный щелчок. Опускаю руку, а она-то уже на месте!
Счастью моему не было предела. На радостях даже поесть мужикам сварил. Они поели, и дальше спать. И спали, между прочим, сутки. Потом целый день ходили за брошенными вещами. Так что в избе мы двое суток провели. В результате на ключе потом только полдня удалось пробыть. Да еще Лёша дрова колол, топор отлетел — да в лоб ему обухом! Перевязали. И когда «двойка» нас на ключе забирала, мы выглядели как вышедший из боев партизанский отряд. У Вити голова забинтована, у меня рука на перевязи. Обратно летели над Минором и выяснили, что не успели дойти до нужного места спуска всего ничего.

А сам Теплый ключ — это просторный предбанник с печкой, которой никогда не пользуются, и деревянный люк в полу, как в погреб. Открываешь его и в клубах пара спускаешься вниз по лесенке. Встаешь на щебеночное дно по колено в воде. Когда глаза в темноте присмотрятся, различаешь бревенчатый сруб, два на два метра. В одной из его стен, на метровой высоте пробито отверстие, из которого бьет струя воды. В противоположной стенке вырублен слив, который можно заткнуть. Сначала, с холода, вода кажется горячей, позже ее перестаешь ощущать. Если лечь в воду на спину, то можно совершенно расслабиться — минерализованная вода не дает погрузиться, лицо всегда остается над поверхностью. Если закрыть глаза, отключаются все органы чувств, даже слух перестает воспринимать равномерный плеск. Это называется «изолирующая ванна». Через некоторое время приходят видения…

Автор – Валерий Иванченко