В данной публикации хотелось бы остановиться на тех проблемах, с которыми придется столкнуться при работе именно по второму направлению, при работе с документами и архивами…

Идти вслед за документом – значит принимать навязанную им трактовку событий. Проблема интерпретации – это проблема понимания изучающим смысла происходивших событий, о которых сообщает документ, а так же понимание самого документа как факта эпохи. Проблема интерпретации актуальна при работе с любыми источниками, потому что источники – это не “окна”, через которые можно разглядывать историческую жизнь людей других эпох в ее “первозданной” подлинности, стоит лишь хорошенько эти “окна” протереть. Исторический источник необходимо расшифровать, вскрыть его ментальную природу и идеологическую функцию, его поэтику, увидеть его в контексте культуры.

Проблема интерпретации особенно актуальна при работе с источниками сталинского времени, которые представляют собой источники не просто глубоко идеологизированные, но изначально искажавшие смысл событий.

30-е годы оставили такой ранее неизвестный вид источников как фальсифицированные документы, который “создавались” в органах ОГПУ-НКВД. Характер этих источников, в частности протоколов допросов, был осознан проницательными людьми еще в сталинские времена. Философу И.А.Ильину принадлежат следующие замечательные строки: ”Мы должны заранее предупредить будущих законных правителей России и будущих историков русской революции, что все эти протоколы советской полиции, – что бы в них ни стояло и кто бы под чем бы ни подписался в них, суть документы не права и не правды, а живые памятники мучительства и мученичества. Кто бы в них ни “признавался чистосердечно”, – в измене, в предательстве, в шпионаже в пользу другой державы, в хищениях, в растратах или в каком ином “бесчестии”, – эти протоколы не бросают ни малейшей тени на подписавшего, но зато вскрывают наглядно порочность советского строя, Коммунистической партии, ее вождей, советской полиции и советского суда. По этим документам будущие историки России…будут изучать безумие революции, низость революционеров, сущность левототалитарного режима и мученичество русского народа. Беспристрастно и доказательно вскроют они эту систему, этот план перебить лучших русских людей, обескровить и дисквалифицировать русский народ и приготовить на его крови и на его костях порабощение для всех остальных народов”.

Факт намеренной фальсификации материалов следствия подтвердили сами следователи, арестованные во время бериевской кампании по наказанию наиболее рьяных сотрудников НКВД в 1939–1940 гг. и в период хрущевской “оттепели”. Так, на допросе 10–19 янв. 1939 г. по делу о белогвардейском заговоре 1933 г. С.П.Попов, бывший тогда сотрудником Полномочного представительства ОГПУ по Западно-Сибирскому краю, показал:”…На первых порах следствия мне стало ясно, что дело о белогвардейском заговоре дутое и является сплошной фальсификацией. Ежедневно утром начальник СПО (Секретно-политического отдела) Ильин собирал следователей и давал им схемы будущих показаний арестованных. Следователи по этим схемам составляли протоколы, которые потом давали подписывать арестованным”. 24 авг. 1955 г. бывший следователь НКВД К.К.Пастаногов признал, что “в 1937 и 1938 гг. существовало требование НКВД СССР и начальника управления НКВД по Запсибкраю о составлении подлинников протоколов только на пишущей машинке. Во исполнение этого требования черновики протоколов допроса следователями, допрашивающими арестованных, велись небрежно, зачастую карандашом, затем передавались в машинное бюро и после отпечатывания теряли значение подлинников и, видимо, уничтожались…”. К.К.Пастаногова дополнил А.Ф.Григорьев на допросе 24 дек. 1955 г.: ”…В получении подписей обвиняемых на составленных протоколах был весь смысл в то время следственной работы, и все внимание уделялось этому, к этому сводились и все требования руководства … Поэтому, по-моему, и допускались всеми работниками, в том числе и мною, составление протоколов без обвиняемых, с внесением в них несуществующих данных, так как никто и никогда не делал замечаний на неправильность и необъективность записанных нами показаний”.

Чтобы добраться до сути, необходимо препарировать форму: вскрыть, обнаружить, проанализировать в форме суть (человеческую). Сам факт, что в экономическом отделе Полномочного представительства ОГПУ по Западно-Сибирскому краю в 1930–1931 гг. “разрабатывалось” (на что есть неоднократное указание в документах) дело “Краевого бюро ЦК Трудовой крестьянской партии”, говорит о характере соответствующих следственных материалов. В самом “Обвинительном заключении по делу контрреволюционной вредительской организации “Трудовая Крестьянская Партия” от 27 февр. 1931 г. есть указание на отсутствие документов, подтверждающих “построение и состав к.-р. организации”. Таким образом материалы следствия, на основании которых современный историк выстраивает концепцию о политической платформе “Краевого бюро ЦК Трудовой крестьянской партии”, и сегодня навязывают нам искаженное видение событий, заставляют смотреть на него “глазами” ОГПУ. Проблема же заключается в том, чтобы преодолеть это видение и выяснить, какие события в действительности происходили с людьми, которые обвинялись в принадлежности к Трудовой крестьянской партии, и почему именно с ними?

Опыт организации подобного рода дел, в частности “Академического дела 1929–1931 гг.”, предполагает существование либо прямого указания из Центра, либо инициативные действия Полномочного представительства ОГПУ по Западно-Сибирскому краю в свете руководящих указаний раскрыть “мощную контрреволюционную вредительскую организацию специалистов сельского хозяйства”, которая являлась бы краевым филиалом ЦК Трудовой крестьянской партии и осуществляла “систематическую контрреволюционную вредительскую деятельность по срыву социалистической реконструкции сельского хозяйства”.

Поэтому чрезвычайно важной оказывается нравственная позиция исследователя, которая определяет его отношение не только к массовым репрессиям, но и вообще к тому, что происходило в 30-е годы, а также формирует его подход к источникам.

Все понятия – “коллективизация”, “индустриализация”, “культурная революция”, “стахановское движение”, “кулак”, “раскулачивание” и т.д. требуют расшифровки, перевода на нормальный язык, который бы выразил их действительный смысл.

Если не вскрыть, к примеру, действительный смысл отчетных документов ГУЛАГа о производственной деятельности, то неизбежно получится следующая историческая зарисовка: ”В тяжелых условиях лагерной жизни, при скудном питании, заключенные, тем не менее, оставаясь гражданами своего государства, принимали участие во всех общественно-политических движениях, которые рождались на свободе. Трудом на благо общества они искупали свою “вину” и могли тем самым впоследствии “претендовать” на возврат в “здоровое” общество. Повсеместно применялось социалистическое соревнование. Так, лагерь по строительству Горно-Шорской железной дороги соревновался с лагерями, ведущими строительство Ивдельской /Урал/ железной дороги за получение переходящего Красного Знамени НКВД СССР. В 1938 г. шло соревнование в честь 3-х летней годовщины стахановского движения. С целью координации такой работы в Горшорлаге организован Центральный штаб соревнования и ударничества. Заключались коллективные /между лагпунктами, бригадами, колоннами/ и индивидуальные договоры. Перед подобного рода штабами стояли задачи – охватить трудовым соревнованием всех заключенных с целью выполнения и перевыполнения планов, организации работы постахановски и т.д.”.

Подобная интерпретация лагерных документов еще раз доказывает, что при работе с источниками сталинского периода, помимо собственно источниковедческих приемов, именно нравственность приобретает фундаментальное значение в историческом анализе идеократии. Индикатором не просто недооценки этого фактора, а нравственного изъяна является подход “с одной стороны…, с другой стороны”, а также употребление знаковых слов “только”, “всего”, “лишь”, когда приводятся данные о числе арестованных и расстрелянных. Нравственный изъян демонстрируют и сторонники так называемого объективистского подхода к истории российской действительности времен Сталина, сетующие по поводу избытка морализма в оценке советской истории.

Проблема интерпретации источников по истории сталинской России разрешима только с нравственной позиции именно потому, что все другие – собственно методологии истории, понятийного анализа – искажены тотальностью идеократии. Само их воссоздание возможно лишь на нравственной основе. И понимание видения человека тоталитарной эпохи возможно только с нравственной точки зрения. И в понимании событий, о которых сообщает источник, в конце концов именно нравственность является исходным моментом, тем самым ключом, который открывает секретный замок.

По работе И.В. Павлова

Из всей территории Западной Сибири именно в Кузбассе сеть лагерей наиболее обширна, хотя здесь наблюдалась относительная мягкость режима. По данным ведомственных и государственных архивов, число крупных лагерей в Кузбассе ограничивалось пятью (Горшорлаг, Севкузбасслаг, Южкузбасслаг, Сиблаг, ОИТЛК), менее крупных – Кемеровожилстрой, Кузбассжилстрой, Араличевский, Камышлаг.

Каждый лагерь структурно и территориально делился на отдельные лагерные пункты и лагерные отделения, которые, в свою очередь, дифференцировались на лагерные пункты. В общей сложности на территории девяти лагерей располагалось около пятисот лагерных пунктов (ЛП) и отдельных лагерных пунктов (ОЛП). Подобная насыщенность, а точнее – перенасыщенность лагерями на территории Кузбасса привела к двоякого рода последствиям. С одной стороны, во многом и благодаря принудительному труду заключенных (а их вместе со спецпоселенцами за 30-40-е годы прошло через лагеря и комендатуры Кузбасса около 2 млн. человек) в этом регионе успешно шла индустриализация края (30 гг. – КМК, Мундыбашская аглофабрика, Горно-Шорская железная дорога (Новокузнецк – Учулен – Таштагол), построены новые шахты в городах Осинники, Ленинск-Кузнецкий, Анжеро-Судженске других, проведены через тайгу узкоколейки – в районе Нового Света, Азанова (Ижморский район), подвесная монорельсовая дорога из Яшинского района до г.Анжеро-Судженска (40 км), что говорит о значительном вкладе лагерной экономики в государственный фонд. В годы Отечественной войны лагеря Кузбасса наряду с выполнением гражданских заказов выполняли и военные, огромную долю продукции направляя на фронт. В послевоенное время кузбасские лагеря (Севкузбасслаг, Южкузбасслаг) отправляли на государственные стройки до 20-25% всего произведенного лагерями страны объема вырубленного леса. Лагеря Кемеровожилстрой (управление в г.Кемерово) и Кузбассжилстрой (управление в г.Сталинске) обеспечивали до 40-45%, а иногда и значительно выше, выполнение планов гражданского строительства.

С победой советской власти началась реформа тюремного дела в Сибири. Начальный этап формирования лагерной системы в Кузбассе (1921-1926 гг.) характеризуется появлением первого «Положения» об НКВД, созданием Главного управления мест заключения и его органов на местах (1922 г.) и сосредоточением всех мест лишения свободы в НКВД, а также принятием Исправительно-трудового Кодекса РСФСР. Общие места заключения переименованы в исправительные дома. Созданы колонии для несовершеннолетних заключенных.

На втором этапе (1926 – июнь 1941 гг.) в Кузбассе действовали три тюрьмы и более десяти исправительно-трудовых учреждений. Они явились структурными подразделениями Управления мест заключения (УМЗ) УНКВД по ЗСК, а также специальных лагерей. Эти учреждения, наряду с другими ИТУ Западно-Сибирского края, послужили базой для создания крупнейшего исправительно-трудового лагеря в стране, скорее – региональной системы лагерей, объединенной общим названием СИБЛОН ОГПУ (Сибирские лагеря особого назначения) или сокращенно – Сиблаг, Сибирские лагеря, Сибирский ИТЛ. В эти же годы на территории края действовал Горношорский лагерь.

Горшорлаг, как самостоятельный и подчиненный непосредственно ГУЛАГу НКВД СССР, ранее подчинявшийся Сиблагу, официально был образован на основании приказа по НКВД № 0-75 от 25 апреля 1938 года и приказа по Управлению Сибирских исправительно-трудовых лагерей НКВД СССР № 0-22 от 26 апреля 1938 года, где говорилось о расформировании Ахпунского отделения Сиблага НКВД СССР и на его материально-людской базе создании Горшорлага. Причиной появления самостоятельного лагеря на юге Кузбасса была необходимость создания оперативного управления строительными работами на важнейшем объекте края – Горно-Шорской железной дороге. Железную дорогу начали строить в 1930 году, однако сдали в эксплуатацию лишь в 1940 г. Причинами долгостроя являлись, во-первых, сложные географические, геологические и климатические условия, требовавшие специального оборудования, геологической и строительной техники; во-вторых, ограниченное финансирование работ из Центра; в-третьих, огромный дефицит местных трудовых ресурсов, постоянная нехватка квалифицированных кадров (инженеров, техников) и т.д. С такими проблемами построить железную дорогу за 1-2 года, как планировалось, было практически невозможно. Неквалифицированный труд спецпереселенцев и трудармейцев явно не способствовал ускорению строительства железнодорожного полотна, в силу чего уже с середины 30-х годов на стройку были брошены силы заключенных одного из отделений Сиблага (Ахпунского), располагавшегося в то время на территории строительства, ставшего базой для создания Горшорлага. Результатом явилось более качественное и ускоренное завершение работ.

Структура хозяйства лагеря определялась характером производимой работы – линейным строительством железнодорожной линии. В связи с этим структура аппарата построена по комплексно-производственному признаку, т.е. весь комплекс работ на определенном участке трассы как основных, строительных, так и вспомогательно-обслуживающих и подсобных производств, возлагался на определенную единицу – колонну, которая являлась самостоятельной производственной единицей. В 1936 году в составе строительства находилось 26 колонн.

Строительство Горношорской железной дороги оказалось крайне неэффективным. Государство, надеясь на дешевую рабочую силу заключенных, рассчитывало построить дорогу практически бесплатно, однако в реальности (судя по балансовым отчетам) государству эта стройка обошлась дороже, чем предполагалось. Если же говорить о цене жизней, загубленных на этой стройке, то равных ей в Кузбассе не было. На строительстве Горношорской дороги погибли десятки тысяч заключенных.

Сибирский исправительно-трудовой лагерь НКВД СССР (Сиблаг) начинает функционировать с 1942 г. на основании приказа от 7 апреля 1942 г. за № 0116 «О разукрупнении Управления Исправительно-трудовых лагерей и колоний по Новосибирской области». Следствием чего явилось выделение из состава УИТЛК УНКВД по Новосибирской области одиннадцати хозяйств в организованный на их базе сельскохозяйственный исправительно-трудовой лагерь НКВД.

Система управления в Сиблаге, как и по всей стране, была административно-командной. Высшей инстанцией являлось Управление, низшей – лагерные пункты. Средним звеном в этой цепочке выступали лагерные отделения. Руководство осуществлялось путем передачи многочисленных приказов, указов, распоряжений сверху вниз – из Управления Сиблага в лагерные отделения, из лагерных отделений в лагерные пункты. Администрация лагеря получала их, в свою очередь, от народного комиссариата внутренних дел СССР и Главного Управления лагерей страны.

В системе всех лагерей, не только Кузбасса, но и страны, Сиблаг проходил по категории «оздоровительного». Организован был с целью, во-первых, иметь собственную сельскохозяйственную базу в структуре ГУЛАГа, обеспечивавшую другие лагеря продуктами питания, ширпотребом, в годы войны подготовкой для фронта овчинно-шубных изделий и т.д. Во-вторых, задумывался как большая лагерная лечебница для истощенных, самых дистрофичных заключенных.

Подразделения Сиблага в 30-е годы в основном занимались производством и переработкой сельскохозяйственной продукции. Некоторые подразделения занимались переработкой (заготовкой) древесины. Были свои кирпичные заводы. В Мариинске развивалось промышленное производство – обработка металла. В аграрном секторе Кузбасса Сиблаг (на протяжении 30-40-х годов) приобрел заметное влияние. Валовой объем всей выпускаемой лагерем продукции (по сравнению с гражданским) достигал – в животноводстве, растениеводстве – 50-60%, в лесозаготовках – 80-90%

В марте 1943 г. из состава УИТЛК НКВД по Новосибирской области выведен и передан в подчинение Кемеровской области отдел исправительно-трудовых колоний (ОИТК), подразделения которого ранее уже располагались на территории Кузбасса. На основании приказа НКВД СССР за № 00362 ОИТК объявлялся самостоятельным лагерем. В его вошли промышленные колонии – Яйское отделение (швейная фабрика), Тайгинский ОЛП (лесоразработка и деревообработка) и контрагентские лагеря.

После войны на территории Кемеровской области располагалось сразу 8 крупных лагерей (Сиблаг, Кемероволаг, Кузбасслаг, Севкузбасслаг, Южкузбасслаг, Араличевский, Камышлаг, ОИТК УМВД Кемеровской области) с общим числом заключенных – ок. 160 тыс. человек. Если внимательно вглядеться в карту Кемеровской области и карту лагерей Кузбасса послевоенного периода, можно увидеть, что они идентичны в территориальном размещении – производственные комплексы региона и действовавшая лагерная система края.

Лагеря сетью своих подразделений не только переплели практически всю территорию области, они превратились в «спутники» вокруг городов, районных поселков, деревень. Практически во всех городах Кузбасса приложили свой труд заключенные. В России не найти, наверное, более области, края, где бы на каждых 18 человек гражданского населения приходился 1 заключенный. А если сюда приплюсовать спецпереселенцев, трудармейцев, таких же изгоев общества, какими были заключенные, тогда картина предстанет еще печальнее – на каждых 2 жителей края приходился 1 «неприкасаемый». Такое перенасыщение области спецконтингентом, наблюдаемое в послевоенный период, явилось результатом тоталитарного режима, осуществлявшегося руководством страны.

О Кузбассе, как крае ссыльных, заключенных – никогда, нигде и никто не писал. Да и кто бы решился сказать, что Кузбасс, эта жемчужина Сибири, поднимался руками спецконтингента, информация о которых была строго засекречена. Однако и игнорировать ее неправомерно. С фактом широкого применения принудительного труда спецконтингента в производственной сфере Кузбасса придется считаться, т.к. он имел место в истории страны, истории нашего края.

В послевоенный период понадобилось много сил, чтобы восстановить изношенный за годы войны жилищный и производственный фонд, причем в условиях, когда финансовых средств и людских ресурсов на выполнение поставленных задач в области не хватало. Выход из критической ситуации был найден. В 1946 году в ведущих городах Кузбасса (Сталинск и Кемерово) созданы новые лагеря, осуществлявшие работу в сфере гражданского строительства и на производстве. Это Кузбасслаг и Кемероволаг. Основным их производственным профилем являлось строительство индивидуальных жилых домов в городах Кемерово, Сталинск, Ленинск-Кузнецкий, Прокопьевск, Анжеро-Сужденск.

Наиболее сложная обстановка с кадрами сложилась в лесной промышленности, от деятельности которой зависело как гражданское, так и промышленное строительство. В послевоенный период лесная промышленность практически полностью находилась в ведение Севкузбасслага и Южкузбасслага, созданных по приказу за № 70/16 от 4 марта 1947 года. Являясь лесными лагерями, они имели ряд особенностей, отличавших их от других лагерей: а) дислокация лагерей в удаленных от населенных пунктов местностях, расположенных, как правило, в лесных массивах; б) тяжелый физический труд на лесоповалах; в) ограниченная связь с Управлением лагеря, нерегулярное снабжение продуктами питания, одеждой спецконтингента; г) высокая заболеваемость, травматизм среди заключенных, слабо организованная медицинская помощь; д) отсутствие технического парка, повсеместный ручной труд; е) огромные выработки при ограниченном питании, низкая производительность труда; ж) большая текучесть контингента, замена новыми этапами истощенных, травмированных лагерников и т.д.

С 1950 г. на территории Мысков начал свою работу еще один лагерь – Араличевский. Его появление не было случайно. В данном районе с 1942 г. проводились геологоразведки на Томусинском и Мрасском месторождениях, открывшие большие запасы коксующихся углей. По государственному проекту в районе Мысков планировалось построить агломерационную фабрику по обогащению железных руд для будущего Запсиба. Западнее теперешнего завода железобетонных конструкций разворачивалось строительство гигантского завода по синтезу томусинских и мрасских углей. Араличевский лагерь приступил к строительству этого завода. За несколько лет работы лагеря завод был построен, а сам он переместился на другие объекты.

Камышовый лагерь создан по приказу МВД СССР № 5343/рс от 15 апреля 1951 года в пос.Ольжерас для работ на строительстве шахт Томь-Усинского месторождения, с установленным по плану лимитом контингента 25 тыс. чел. По качественному составу контингента лагерь правомерно назвать «политическим», т.к. из всего количества заключенных 88,5% – осужденные за контрреволюционные действия.

В послевоенный период ОИТК УНКВД по Кемеровской области из небольшого отдела с десятком лаготделений превратился в один из крупнейших в стране лагерей. С 1946 г. по 1948 г. в его составе насчитывалось более 23 тыс. заключенных. Лагерь испытывал огромные трудности в своем становлении. После войны в нем сложилось несоответствие между возросшим объемом работ и той материально-технической базой, которой лагерь располагал. Рассчитанный на 8-9 тыс. человек, лагерь за два послевоенных года вырос по числу контингента в такого гиганта, управлять которым становилось трудно. В отличие от других в Кузбассе, он осуществлял лишь контрагентские работы, не имея своего производства. В этом была особенность лагеря. С 1946 года он поставлял рабочую силу таким организациям, как Кузбассуголь, Кемеровоуголь, трестам Прокопьевскуголь, Молотовуголь, Кагановичуголь и т.д., всего 16-ти организациям. Начало 50-х годов для УИТЛК оказалось неблагоприятным в связи с резкими, порой неожиданными встречными планами ГУЛАГа.

В эти годы в лагерной системе произошли серьезные изменения, связанные с качеством контингента и общей направленностью карательной политики страны. В эти годы досиживали свои сроки те, кто перед войной и в годы войны попали в лагеря, а также, кто вторично после освобождения изолировался лишь по причине бывшей принадлежности к лагерному контингенту. Последние, достаточно хорошо знавшие лагерную систему, чувствовали себя в лагерях относительно самостоятельно и даже независимо. Это уже не были напуганные до смерти жертвы 30-х годов. Перед лицом администраций лагерей стояли проверенные лагерной жизнью люди, сполна испившие горечь унижений и физических расправ. Терять им было нечего, отсюда готовность и к побегам, и к неповиновению администрации. Из таких формировались группы отказников, волынщиков, восставших. В 1953 г., после смерти Сталина, ожидаемая реформа в исправительной системе вылилась лишь в ряде амнистий и заигрывании с заключенными (частичное ослабление режима). Зато широко развернулась агентурно-оперативная работа в их среде. Агентура стала неотъемлемой составной частью культурно-воспитательного отдела лагерей. В УИТЛК, например, она составляла 15% от всего наличия контингента. В других лагерях Кузбасса эта цифра колебалась от 10 до 25%. С этого времени агентура лагерей и колоний давала руководству лагерей информацию по всем вопросам, интересующим ГУЛАГ, вплоть до отношения заключенных к политическим событиям.

В 1954 г. при УМВД Кемеровской области создан Отдел контроля за лагерями области. В 1955 г. он объединился с УИТЛК, чем способствовал последующему шагу в деле объединения всех лагерей под единым управлением внутри области. Ранее существовавшая система подчинения кузбасских лагерей непосредственно ГУЛАГу, кроме УИТК, своего назначения уже не оправдывала. Лагеря все больше врастали в народно-хозяйственный комплекс области и руководить ими с мест было куда удобнее и оперативнее, нежели из Центра. Этот вопрос назрел в условиях распада лагерной системы страны.

Процесс объединения лагерей под единое управление в Кемеровской области начался в 1956 г. с Сиблага. Лагеря северной и центральной части Кузбасса получили впоследствии литер «УН-16/12″ с подчинением единому Управлению, расположенному в г.Кемерово, а южные лагеря скрылись под литером «ВД-30″ с Управлением в г.Сталинске (Новокузнецке). С тех пор и до наших дней они успешно функционируют, создавая в области высокую криминогенную обстановку, т.к. ежегодно на территории Кузбасса оседает освободившихся из них около 10 тыс. человек.

Другие лагерные подразделения Сиблага административно принадлежали сначала Западносибирскому региону, затем Новосибирской области, и лишь в 1942 г. с отделением Кемеровской области от соседней Новосибирской, превратились в кузбасские лагеря не только по территориально-административному признаку, но и как хозяйственные единицы, передавая часть произведенной продукции данной области. Следовательно, в 30-е годы сугубо кузбасским лагерем оставался лишь Горношорский.

Третий период развития лагерей в Кузбассе ограничен годами войны: 1942/43-1945 гг. Он знаменателен тем, что на 1942/43 годы выпал процесс выделения Кузбасса в самостоятельную область. Одновременно с этим значимым социально-политическим и экономическим процессом стала передача в ведение кузбасских органов власти двух крупных лагерей – Сиблага и ОИТК (Отдел исправительно-трудовых колоний), подразделения которых еще с 20-х годов находились на территории новообразованной области. Их деятельность в этот период полностью подчинена нуждам фронта. Руками лагерного контингента подготовлена и направлена на фронт почти половина из всей произведенной областью сельскохозяйственной продукции, швейного, овчинно-шубного и других производств.

Четвертый период (1946-1953 гг.), время расцвета и последующего угасанию лагерного производства выделен не случайно, т.к. с 1946 г. начинают зарождаться в области новые лагеря в различных сферах производства (1946 г. – Кемероволаг, Кузбасслаг; 1947 г. – Севкузбасслаг, Южкузбасслаг; 1950 г. – Араличевский; 1951 г. – Камышлаг). Вновь появившиеся лагеря оказали области неоценимую помощь в деле восстановления изношенного в годы войны и построения нового производства. Всего в 1946-1953 гг. на территории края действовало одновременно восемь лагерей с общей численностью лагерного населения более 170 тыс. человек. Этот период стал периодом расцвета лагерей.

В 1953 г. после амнистий и частичного освобождения людей из лагерей, последние стали терять не только численный состав и удельный вес в ряду других лагерей страны, но также влияние и значимость в производственной сфере. Этот год стал годом «замирания» лагерного бума, поэтому правомерно, что и для данного исследования он стал рубежным завершающим годом.

Территориальные рамки исследования. Исследование проведено на материалах девяти лагерных полиструктур, каждая из которых представляла совокупность лагерных подразделений с определенными производственными видами деятельности, включая всю систему жизнеобеспеченности лагерей. Территориально их расположение совпадает с границами Кемеровской области (с 1943 г.), за исключением практически не населенных районов Кузнецкого Алатау. До образования последней в самостоятельную административную единицу с 1930 г. по 1937 г. ее территории входили в состав Западно-Сибирского края (ЗСК) с центром в г.Новониколаевске (Новосибирске), с 1937 г. до 1943 г. в состав вновь образованной Новосибирской области. С 26 января 1943 г. Кемеровская область существует как самостоятельная административно-хозяйственная единица, в состав которой на момент образования вошли 21 район и 9 городов.

Объектом исследования являются советские исправительно-трудовые лагеря (ИТЛ) 30-50-х годов со всеми видами производственной деятельности, режимом, а также внутренней инфраструктурой, на которых базировалась вся лагерная система. В отличие от германских лагерей периода второй мировой войны, являвшихся в основе своей уничтожительными, советские лагеря назывались исправительно-трудовыми. Отсюда главными их функциями являлись: а) исправительная, б) трудовая. Иными словами «исправлять трудом» – цель и одновременно задача, которые были поставлены советским законодательством перед лагерной системой. Было ли на самом деле исправление трудом, показывает материал данной работы. Бесспорно одно, в действительности изнурительным сверхсложным трудом в первую очередь наказывали, во вторую, не щадя сил заключенных заставляли их в невероятно короткие сроки выполнять почти нереальные государственные планы.

В СССР действовало два типа лагерей: исправительно-трудовые лагеря и исправительно-трудовые колонии. Между ними была значительная разница: а) по срокам содержания; б) по степени ужесточения режима; в) по статейно-уголовному признаку; г) по производственной деятельности. В колониях содержали осужденных не более чем на три года, режим определялся общий, частично строгий. Отправлялись туда в основном уголовно-бандитствующий элемент и «бытовики», выполнялись чаще всего контрагентские работы. В лагерях соответственно находились со сроками более трех лет и до 25, режим определялся наиболее жесткий. Контингент представлен ст.58, наиболее «тяжеловесной» из всего УК РСФСР, производственная деятельность планировалась на самых тяжелых направлениях, где ни вольнонаемные, ни колонисты использоваться не могли.

В отличие от лагерей колонии являлись моноструктурами, как правило, состоявшими из единой зоны, единого производства. Лагеря считались полиструктурами. Каждый лагерь имел отделения, которые в свою очередь, состояли из лагпунктов, командировок и т.д. В одном лагере насчитывалось, как правило, более 2-3 отделений и до 30 лагпунктов.

Об историографии истории сталинских лагерей на сегодняшний день говорить не приходится. Она представлена всего лишь несколькими работами историков и серией мемуаров бывших заключенных. Вся остальная научная литература 80-90-х годов посвящена более глобальным фундаментальным проблемам развития советского государства.

Сталинизм как проблема до недавнего времени был жестко локализирован, вначале в границах 1937-1938 гг., затем 1929-1953, вырезан из текущей истории и представлен в таком виде сегодня. Этот период наиболее удачно характеризует время правления Сталина. Проблема весьма органично вписывается в представленные рамки, так как именно в эти годы получила широкое развитие, расцвет лагерная система принуждения.

В современной научной литературе можно встретить несколько мнений о причинах репрессий 30-х годов. Одни исследователи рассматривают репрессии как бессмысленные, не мотивированные ничем акции, а уничтожение людей объясняют маниакальной подозрительностью Сталина. Другие считают, что террор был определенной реакцией режима на сопротивление народа. Третья точка зрения – попытка в той или иной мере оправдать сталинский террор. Ее сторонники считают, что часть репрессированных действительно являлась противниками социалистического строя. В то же время очевидно, что террор далеко вышел за рамки даже так называемой «целесообразности», большинство репрессированных и не помышляло о каком-либо сопротивлении режиму, их уничтожение было абсолютно бессмысленным. Усилив в небывалой степени контроль над людьми, «большой террор» тем самым укрепил всеобщую пассивность, боязнь какой бы то ни было инициативы, что потом и сказалось самым тяжелым образом в начале Великой Отечественной войны.

Непосредственно лагерной тематике посвящено ограниченное число работ. Среди них ведущие место занимают статьи В.Н.Земскова. Особенностью работ является попытка окончательно выяснить общий численный состав лагерного контингента ГУЛАГа за все годы его существования.

По общепринятой классификации источники делятся на две группы: а) памятники, сохранившиеся от прошедших событий, в которых зафиксировано субъективное преломление событий через сознание современников; б) традиционные (архивные) источники. Это деление весьма условно, однако может быть принято, т.к. позволяет выделить из них специфические, имеющие свойственные только им формы и сущностные отражения реального мира. Вышеназванные группы дифференцированы на: а) вещественные, б) видео- фото- фонодокументы, в) фольклор, г) лингвистические, д) письменные источники.

Изучение фольклора позволяет установить, как в памяти человека сохранились события, явления изучаемого периода и, что немаловажно, как формировались неологизмы. Фольклор лагерей тем более своеобразен, наполнен смесью блатных и цивильных словосочетаний, всевозможных аббревиатур, «закрытых» слов, имеющих глубинный смысл. Лагерный фольклор можно исследовать по двум каналам: а) в разговорах-беседах с участниками событий 30-40-х гг. – бывшими заключенными, бывшими сотрудниками лагерей; б) в опубликованных и неопубликованных воспоминаниях очевидцев.

Письменные источники. Документы политотделов, сохранившиеся в фондах бывшего партархива, являются немаловажным источником по истории отдельных лагерей (Сиблага, Севкузбасслага, Южкузбасслага и др.).

В архиве УВД при Администрации Кемеровской области в фонде Р-12 сохранились материалы по истории Сиблага, Севкузбасслага, Южкузбасслага, Горшорлага. Однако сложность работы с этим фондом заключается в отсутствии какой-либо систематизации документов, основная часть которых не пронумерована. Там же оказалась картотека заключенных (форма № 2) специализированных лагерей с общим количеством формуляров свыше 100 тыс.

Документальные материалы по руководству всей лагерной системой (ГУЛАГу) позволили изучить основные направления государственной политики в деле становления и развития лагерей. Основная их часть по разработке проектов, планов, приказов, инструкций по деятельности лагерей находится в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), фонды 9414, 9401.
Сведения о деятельности ИТЛ в 30-40 гг. имеются в местной периодической печати Мариинского, Тисульского, Чебулинского, Ижморского, Юргинского, Тайгинского районов, где в основном были сосредоточены лагерные подразделения.

В течение 1991-1996 годов коллективом научно-исследовательской группы Кемеровского госуниверситета наряду с архивным изучением лагерной системы на территории Кемеровской области, ее влияния на экономику, генофонд Кузбасса, проводилась работа по воссозданию истории конкретных лагерных подразделений. Естественный интерес вызвал отдельный лагерный пункт № 8 (ОЛП-8) Северокузбасского ИТЛ НКВД МВД СССР, расположенный на территории бывшего поселка Кайгадатский Кемеровского района.

Данная источниковая база является определяющей в исследовании проблем сталинских лагерей в Сибири, но не исчерпывающей. Сегодняшние технические и информационные методы исследования помогают расширить и обогатить банк данных за счет нетрадиционных методов и источников исследования.

Практическая значимость исследования выражается в восстановлении исторической правды развития социалистического государства, определении тех методов и форм, на которых базировалось движение общества по пути, намеченному партией большевиков, где законотворчество, правопорядок, права личности и его свободы попирались самым безжалостным образом, фактически лишая общество возможности быть цивилизованным, развиваться в рамках международных демократических норм. Жертвы режима, прожившие в лагерях в нечеловеческих условиях, значительную часть своей жизни, после освобождения, оставаясь почти такими же изгоями в обществе, до недавнего времени носили на себе ярлык «врагов народа». Их реабилитация, частично проведенная во второй половине 50-х годов и вновь возобновившаяся лишь в конце 80-х годов, проводится вяло, скрытно, мало информации о возвращении честного имени бывшим репрессированным.

Продолжение следует…

По материалам диссертации Гвоздковой Л.И.