О трагически позднем признании Ивана Егоровича Селиванова в Кузбассе, где написаны были вес его картины, многажды срывавшие призы на выставках в Японии, Канаде, Англии и прочих зарубежьях, уже столько написано и сказано, что, кажется, к чему бы к этому возвращаться.

Однако, напомним: первая и последняя персональная выставка Селиванова, приуроченная к 80-летию (!) художника, состоялась в октябре 1986 года в Кемерове. Так что именно в нашем городе как бы «прорубили окно» к общественному, хотя и запоздалому, признанию Селиванова в Кузбассе, что послужило точкой отсчета для последующего, увы, столь недолгого его благоденствия. И мы гордимся, что долгий и трудный путь к признанию в нашем крае бок о бок с ним прошла горсточка кемеровских «чудаков» – художников, журналистов, писателей и телевизионщиков, которые, может быть, частично и подсобили этой «победе»…

«Чудо» такого признания было прямым результатом специальной комиссии, посланной в Кемерово министерством культуры РСФСР после статьи Вл.Долматова «Синий кот на белом снегу», опубликованной в газете «Советская Россия» в начале 1986 года.

Перед публикацией Долматов, ранее собкор названной газеты в Кузбассе, зачитал нам текст по телефону. Из «выпавших» при напечатании деталей: приехав в интернат (»дом смерти» – словечко Селиванова), Долматов о старике расспрашивал. Ему ответили: умер сегодня утром. Долматов пожелал проститься. И – увидел совсем не Ивана Егоровича, хотя тоже некоего Селиванова. Оказалось, в интернате вообще не знают, что «новичок» – художник, да еще какого класса… Впрочем, что удивляться? В нашем крае за полвека его пребывания здесь не была куплена ни одна его работа.

Но – о «кемеровском триумфе». Прошла персональная выставка, Селиванову построили (не иначе в предвидении будущего музея) деревянный дом на территории интерната в Инском. Ничего, что батареи почти не грели (была же русская печь!) и что на всех предметах интерьера на видном месте значились инвентарные номера чуть не с ладонь. (»Я человек казенный теперь», – словечко Селиванова). Тем не менее многонеудобный инцидент с всемирно известным, но так долго «не понятым» у нас художником был улажен в лучшем виде. Стараниями минкульта РСФСР ему даже присвоили «Заслуженного работника культуры»!

В 1988 г. в вышеназванный сборник, изданный в Кемерове, вошли и дневниковые записки самого Селиванова. И он даже успел получить за них гонорар – 266 рэ! – правда, уже находясь в больнице, незадолго до своей кончины. В марте 1988 года Селиванова не стало. До выхода «своего» сборника он не дожил трех месяцев. И тут начинается «посмертная биография» художника – весьма двойственная. Парадная ее часть – в полном ажуре, все для него в Кузбассе сделали в лучшем виде.

Прошло два года. На президиумах Кемеровского отделения всероссийского фонда культуры, на которых иногда доводилось присутствовать, обсуждался вопрос о надгробии и о музее Селиванова. Разговоры вспыхивали и угасали.

Осенью 1989 года мы с бывшим директором селивановской выставки Ф.А.Монаховым, с которым старый художник очень подружился, побывали в Инском. В доме Селиванова жила семья одного из врачей пансионата. О музее речи уже не было.

В январе 1990 года мы заказали от себя и от бывшего директора селивановской кемеровской выставки плиту для надгробия Ивана Егоровича. Текст на плите гласил: «Иван Селиванов, сын Егоров, живописец». А также: «…Чтобы правда была истиной» – фрагмент из дневниковых записей художника и едва ли не главное кредо его жизни.

В июне 1990 года по нашему эскизу надгробие было установлено и, думается, получилось вполне достойное.

В декабре 1990 г. в газете «Кузбасс» появилась заметка о том, что могила художника Селиванова – в запустении и что наши областные власти решили заказать скульптуру-памятник одному из местных художников. Прилагалась и фотография. Поразило утверждение о забытости могилы, – ведь с полгода как там стояло надгробье, – равно и беспомощность изображенной на фото работы.

Искусствовед Галина Степановна Ивановна из Новокузнецка побывала в Инском: надгробия не существует, ограда и плита исчезли, могилу сравняли с землей, и пресловутая скульптура там все-таки водружена. По оценке искусствоведа, «нечто вроде бодрого Деда Мороза, только без мешка с игрушками» на фоне аллеи.

…Вспомнилась запись из дневника Селиванова: «Сегодня был на кладбище, искал могилу моей Варюши (жена Селиванова – авт.) и не нашел. Пьяные мужики на этом месте похоронили другого покойника. И зачем мы только рождаемся?» Рок определил осквернение могилы и самого Селиванова.

Мы печемся о восстановлении новокузнецкого собора и построили величественный храм в Кемерове. От лукавого такие заботы, коли разрушения святынь происходили еще так недавно, а упадок нравственности мы наблюдаем каждодневно по сей день… А что Селиванов? А у него такая планида: его, живого, мертвым объявляют, могила жены опохаблена, собственная могила сровнена с землей – аллея, оно, конечно, цивилизация!..

В сентябре 1987 года в поселке Инском на веранде дома художника Ивана Егоровича Селиванова листали журнал «Огонек» с репродукциями его работ, представленный весной того года на выставке в Москве. С журнальной страницы «глаза в глаза» глядел последний, самый пронзительный и мудрый автопортрет Селиванова. Сам же худенький маленький Иван Егорович свернулся калачиком на лежанке – день был неуютный, осенний, а в доме ремонт. Так что весь скарб и все дела – на веранде.

Журнальная статья, в которой настойчиво отмечается, что сейчас, в его восьмидесятилетие, быт Ивана Егоровича устроен так, что дай бог каждому так называемому самодеятельному художнику, и что холст на подрамнике натянут, но уж не те силы и не то здоровье, так что кисть бездействует, – статья эта всколыхнула воспоминания десятилетней давности. О том, как непросто появился в Инском дом художника. И как поздно мы, его земляки, увидели персональную выставку Селиванова. И еще о том, что великая ценность самобытного его таланта двояка: она – в уникальности, присущей любому таланту вообще и каждой человеческой личности в частности; она же – в том, что Селиванов – лишь один из выразителей целого пласта, пусть не очень многочисленных, но тем более «на вес золота», народных талантов.

Что же так долго мешало отдать должное тому национальному достоянию, каким является истинно народное самобытное дарование Селиванова? Вспомнились крохотные эпизоды и значительные вехи в судьбе Ивана Егоровича Селиванова, те, что остались на памяти за последние десять лет…

«Здравствуй Мэри Моисеевна. Какие у вас чувства, обстоятельства, на настоящее время и будущее… Значит, чем вы занимаетесь и будете творчески заниматься? Вы не волнуетесь? На каждое дело, чем бы человек не занимался, требуется материал для выполнения продукции, если нет материала, то никакой мастер продукции дать не может, что требуется для общества, в котором он живет. Вывод: мастер должен черпать материал для выполнения продукции в том обществе, в котором он живет, а как черпать… Общество богато всем, что необходимо для жизни человека-мастера, но оно распылено и состоит из множества людей. У каждого человека свои мысли и дела. Какой бы мастер не был, если он не имеет подхода человека к человеку, то такой мастер материал для выполнения продукции не добудет и золотой мастер ничего полезного для общества не сделает. Я вам посылаю тетрадку своих размышлений, как они вам придутся?«.

Размышления

«Родина моя, старая деревня, звать тебя Васильевка. Тебя обнимали не большие поля и поляны. Болота и болотистые места, а за деревней стояли, куда ни глянь, огромны дремучи леса. Так в памяти осталось моей с детства от тебя, Родина! Я горжусь тобой, Родина моя, как матерью своей. Я часто выходил в детстве в летнюю пору на окраину своей деревни, на бугор, в солнечный день иль в предвечернюю ясну погоду и усаживался на бугре. Мой ум направлялся в сторону юга – Москвы. Прошло быть может лет пяток, я побывал на юге и в Москве, но в то время я был молод и шаток умом. Доверчив к людям по природе, кто что мне скажет, лживы слова иль правду, без разбора я верил. Время само собой проходило и жизнь подсказывала, что нужно делать, как насущный хлеб искать.

* * *

Бывает подобно соловью-канарейке, кто ласково говорит-поет, тот по своей природе внушительно говорит только слова неправды. Поверить можно не всякому слову, а доброму наглядному делу. Вы не подумайте на то, что я стал умный-разумный северный старик. Нет, я не умный и не разумный. Природой матерью своей рожден северный простой мужик – нахожусь в ряду простых, как сам я людей, ничем не отличим, по фигуре – по личности опрятности, а незнакомый человек может сказать: кто этот неизвестный старик – может, мазурик? Работа вечерняя 17-е октября 1977 г. И.Е.Селиванов».

* * *

«Здравствуй Мэри Моисеевна и Юрий Алексеевич. Благодарен за ваши душевные отношения к моей личности, хотя моя личность стара и не приятна многим другим молодым… Пусть будет так, какой я есть. Селиванов И.Е. 20-е марта 1979 г. Почитай еще дальше:

«…В нашу современность, в которую мы живем, человек обязан развивать свои умственные способности везде и всюду, во всех сферах жизни. Если человек не сможет этого, найти себе путь для жизни в свое будущее, то такой человек останется на всю свою жизнь умственным калекой. Такой человек идет по жизни самый задний в человечестве. Идущие по жизни передовые, они не оглядываются на него, кто ползет за ними… Селиванов И.Е. 20-е марта 1979 г.».

«Человек рождается умственно развитым только от самой природы. Такому человеку открываются двери в его жизни. Не открытие дверей умственно развитому человеку по какой-либо причине, это для его жизненного пути преграда. Умственно развитые люди от самой природы ломают преграды на своем жизненном пути. Селиванов И.Е. 20-е марта 1979 г.».

«…Я рожден мамушкой Татьяной Егоровной не для больших денег, не для роскошной жизни, а просто для жизни, как живое всякое существо в природе. Воспитывался среди нищенского сословия. Вся моя жизнь, весь мой труд прошли задарма и зачем, я не знаю. Кто будет моим трудом пользоваться, я тоже не знаю. Неужели найдутся такие люди, проглотят мой труд, как жадный крокодил, или выбросят. Будущие поколения таких людей не похвалят. В наше время, в которое мы живем, мало что изменилось в самом сознании людей от далекого-далекого прошлого. Люди развиваются и параллельно развиваются их средства производства – техника. Вывод: с развитием человека, его средств производства, развивается и его жадность на деньги, на роскошь. Остановить такое движение жизни людей невозможно. Селиванов И.Е. 21 марта 1979 г.».

* * *

«Здравствуйте, Мэри Моисеевна! На основе ваших писем последних, полученных мною 16-17 марта 1980 г., много можно писать. Вы же знаете, что я не писака. Я пишу только людям ради уважения. И… чтобы мозговая система не застаивалась. А то мозги будут стоять, как в омуте вода. Художнику Селиванову такого положения допускать нельзя, никак, чтобы его мозги имели состояние, как у моего котика Васи. Как вы смотрите-понимаете на рассуждения и размышления Селиванова И.Е.? Некоторые могут подумать: загибает не туда. Его рассуждения и размышления глупы, как у недоразвитого человека. Каких, мол, чудаков земля-матушка не рожает… Селиванов И.Е. 29-е марта 1980 г. Еще посылаю продолжение:

«В моей избушке всегда тихо. Только слышу иногда шорох котика Васи. Это он играет или шкодничает, а так всегда тихо. Временем бывает непогода: ветер с дождем, зимой – со снегом. От напора сильного ветра скрипят доски на крыше моей избушки. Тогда на моей душе и в сердце чувствуется какое-то неблагодушие. Организм по воле моего мозга работает. И что-то мешает, что-то тревожит мой организм…Во второй половине дня 17 марта, кто-то чуть-чуть шабаркался около дверей двора-ограды. Надо выйти, подумал: добрый человек по делам пришел, может это кот чей чужой пробежал по стайке на крыше?..Сижу на своем рабочем месте, размышляю о наложении красок на полотно-образ Варюши кистью. Чтобы ее лицо, образ отличался от других мастеров прошлого и настоящего времени. Далеко загибаешь и глупо мечтаешь, чтоб ты заимел превосходство такое, – сам себе говорю. Еще никто в мире в наше время не превзошел Рембрандта, Веласкеса, Тициана, Микеланджело, Леонардо да Винчи, Гойя. Эти имена есть имена мира по живописи, творцы и корифеи. Ты что, Иван Егорович, хочешь? Чтобы твое присоединили имя к таким именам? Не мечтай… Вышел на волю, направился к воротцам двора-ограды открывать дверцы. Подошел к воротцам, вытащил стяжок из железных скоб. Открыл воротца, передо мной стоит высокий сухопарый мужчина молодой. В желтых ботах на ногах, легких летних штанах, в москвичке, в шапке-ушанке меховой.

Лицо этого молодого человека продолговато, также продолговат нос, около ноздрей нос в расширенном виде-форме. Глаза несколько сужены. На щеках, на самых боках, где скулы, имеются небольшие впадины. При себе у этого молодого человека имелась желтая большая сумка, нагружена чем-то… Он спрашивает меня по имени отчеству, я его. Откуда вы, кто вас послал ко мне, Кушникова? Зачем? Он мне ответил: не знаю; я ему отвечаю: ко мне ничего незнающих она не посылает. Он шел к сенцам впереди меня. Зашли мы на кухню, я ему: заходи вот в эту квартиру-избу, в которой живу. Он сел на стул старый, который стоял около круглого стола и большого старого ящика, снял шапку свою ушанку. Я сел на низкую табуретку, с которой рисую. У меня забродили мысли про этого молодого человека. В письме мне писала Кушникова, что этот талантливый молодой человек – есть начинающий журналист Сухацкий Владимир. Он приехал для ознакомления со мной. Проскочили мысли у меня в голове, вчера 16-го марта получил от нее письмо, сегодня 17-го марта уже приехал неожиданный гость. Про это я ничего ему ни одного слова… Он сидит, смотрит на мою незаконченную работу, образ Варюши. Давно работаешь над этим портретом? С лета месяца августа… Еще хватит месяца на два… Все зависит от успехов. Пойдем на волю, там лучше видно, в моей избушке серовата видимость, погода на воле не важная, я взял недоделанный портрет Варюши, пошли. Вышли мы на волю, во двор. Я поставил недоработанный портрет Варюши в тень, с расчетом, чтобы не попадали смутные – не особо ясные лучи солнца на портрет. На солнце видимость произведений делается какой-то неприятной – солнечные лучи как бы поглощают краску и вид произведения-картины теряется. Лучше любая картина смотрится в тени. Посмотрели друг на друга. Мысли бродят в моей старой голове. Надо показать этому молодому картину-пейзаж «Мой дом, моя родина». Вернулся в избу. Я поставил недоработанный портрет Варюши к стене избы, у которой стоит специально поставленный стул, для просмотрения работ художественных, и пошел в другую половину избы, которая заменяет стайку, где хранится разная дребедень – не нужна. Там хранится также лучшая из всех моих произведений работа «Моя родина, мой дом». Я вынес эту работу в ту избу, где живу и рисую. Она у меня положена-засунута в специальный мешок, сшитый из пленки-целлофана. Я обращаюсь к молодому писателю: помогай вытаскивать полотно-картину, держи мешок за края. Так и вытащили вдвоем это произведение.Смотрю. Плохо видно, пойдем на простор во двор. Я эту работу поставил также в тень, как Варюшин портрет. Как смотрится, как видится моя работа? Пошли в избу. Время начинает смеркаться. Я ему подаю тетрадь-блокнот: пока почитай, а я дам корм курям, а то стемнеет, тогда курям будет не хорошо. Ночь долга… Сознание свое я должен иметь и относиться к питомцам, как положено, чтобы не умереть с голоду ни мне, ни им. Если же я умру вперед своих питомцев, то им верная голодная смерть. Наверно так и будет, как я сегодня понимаю. Сердце мое ноет, сердце порою съеживается. Зачем на свете долго живу? Люди думают-мечтают про меня: это тень и фигура людская. Это отродок лесных дикарей. Только осталось навечно уснуть…

Я пришел из стайки курей. Сел на прежнее место, на свою низкую табуретку. Повернулся к фигуре посланца, молодого, начинающего, талантливого из сказанных слов в письме Кушниковой Мэри Моисеевны мне. Он дочитывает уже тетрадь-блокнот, я не перебивал словами его, пусть дочитывает. Быстро читает, значит: понимает мой почерк несмотря на то, что неграмотно и коряво мною написано. Значит человек образованный. Понимает стариковский почерк. Я от многих слыхал: мой почерк плохой и сложение мыслей в фразы не грамотно, а бывает совершенно накарябано так, что нельзя грамотному понять ничего в моей писанине.

Я рожден самой природой лесов Архангельской губернии Шенкурского уезда в деревне Васильевской моей матерью Татьяной Егоровной из сословия нищих. Всю свою жизнь не корыствуя на чужое приобретенное добро человеком. Я прекрасно понимаю, что такое человек, его труды, для чего человек живет. Самое главное всем нам людям знать и осознавать в какой мы обстановке находимся, что нас окружает и кто. Если человек ничего не осознает и не знает, он, такой человек, является коварным, злым, как зверь. Таких людей-зверей еще в народе множество. Вот они, эти люди тормозят, умышленно, чтобы не прокладывать дорогу к лучшему будущему. К таким людям относятся все обманщики и воры прошлого времени и настоящего. Многие находятся на ответственных постах государства. И… все прикрыты ширмой честности. Все они стоят один за одного, как крепость. Эту крепость они создали для своих интересов – а до остальных людей им дела нет: Препоны – беды человечеству не порвать, если обманщик обманщика будет менять на постах. Прогрессивные деятели общественных наук работали и меняли друг друга издавна, они были за хорошую отличительную жизнь человечества. Их начертания, их помыслы-планы остались на бумаге, в книгах без действия. Их воспоминают, их хвалят эти же злодеи, про которых я только что говорил. Имена прогрессивных людей есть ширма для обманщиков. Селиванов И.Е. 20 марта 1981 г. Ночная работа».

* * *

…Перечитывая записки Селиванова, в который раз дивимся детальности его описаний. Таково художественное видение. Каждая морщинка на лице, складка одежды, место, где стоит человек, все, что служит фоном встречи с ним – ничего не упущено. «Ненаписана картина всегда вокруг нас» (есть такое выражение в дневниках Селиванова). Более того – священнодейственно описывается каждое движение, малейшее колебание настроений в разговоре – художник как бы торжественно разворачивает перед нами важнейший ритуал человеческой жизни: общение человека с человеком.

В начале 1977 года, на кемеровской областной выставке самодеятельных художников, работы прокопьевского мастера никак не были представлены. Причины называли разные. Тогда мы начали педантично собирать отзывы о работах Селиванова. Бросалось в глаза странное противоречие между осторожными недомолвками «на месте» и отзывами о творчестве Селиванова в центральной прессе, в специальной литературе. Обратились за сведениями о Селиванове в тогдашний Дом народного творчества. «Существует мнение…», «говорят, что…» – неопределенно отвечали нам. Некоторые считали, что все лучшие работы Селиванова находятся в ЗНУИ (вся упомянутая выставка в самом деле из коллекций ЗНУИ), а картинная галерея никаких работ не закупала (что тоже соответствовало действительности), а потому выставлять-то, собственно, нечего. Многие утверждали, что в последние годы художник вообще не работает после постигшей его утраты – кончины жены, иные, в том числе и работники тогдашнего Дома народного творчества, придерживались мнения, что «Селиванов, хотя и работает, но увидеть у него можно только нестоящие рисунки». И все дружно сходились на том, что Селиванов – человек «очень странный» и художник в нем безвозвратно угас.

В Прокопьевске сотрудники музея, где Селиванов работал сторожем, предупреждали: «Не доберетесь к нему – грязь непролазная». Говорили: «И улицы-то не найдете – сами у него не бываем». Остерегали: «Да он и разговаривать-то не станет – людей чуждается». Намекали на странности: «Живет, как в крепости, во дворе – дров чуть не до неба…».

В Прокопьевск мы с фотокором телевидения прибыли в дождливый день. С трудом нашли и улицу, и дом на пригорке, где обитал художник. Дом и двор походили на крытые крестьянские усадьбы далекого Севера. Мы стоим около Селивановской «крепости» и гадаем: неужели не пустит? Пустил. Да еще как радушно. Правда, сколько-то постоял у ворот – молча вглядывался. Определял: стоит ли доверять. Решился. По-отечески заворчал: «Да что же в этакую слякоть, да в туфельках, знаш-понимаш! Я тебе валенки дам – так, поди, побрезгуешь…».

Он сидел у стола в самом что ни на есть рабочем виде. Длинный, то ли холщовый, то ли брезентовый передник. Поношенная меховая безрукавка. Крепкие сапоги. Картуз. Длинные густые волосы, стриженные «под горшок». И – бородища…

* * *

…С художником Селивановым мы знакомы были много лет. Он нередко присылал «думы-мысли». Они, дневниковые эти записи, своего рода портреты мимолетных состояний души, и являют собой ключ к пониманию особой «вписанности» художника в общечеловеческую ткань природы – всех землян и всего земного. Ей, природе, больно – еще больнее художнику, он в ответе за все, что в ней. «Открой глаза – природа есть красота» – в его размышлениях глава особая. Может поэтому и на юбилейной выставке более всего привлекали его «животинки». Собака Волчок, пегая кошка, курица-красавица, которых знали по репродукциям, – все были тут. Но как отличается, оказывается, оригинал, даже от самой лучшей репродукции! Мы их как бы заново узнавали – и все же приветствовали как старых друзей. Постояли около нарядной, звонкой картины «Семья петуха». Не хватало «Спящего Васьки», которого в 1980 году видели у Селиванова в Прокопьевске, чтобы все старые знакомые оказались в сборе.

Пегого котенка Ваську запомнили особо. У него был бледный нос, раскосые золотистые глаза слезились. Селиванов, держа его на руках, стоял во дворе под весенним солнцем и приговаривал: «Грейся давай, силы набирай – после лета опять зима будет, в холоде насидишься«. И пояснил: «Это у него глаза слезятся, потому что в избе у меня, видишь, холодно, я окно задраю – и всю зиму темно. Так вот с Васькой и живем-работаем«. Потом видели, как он рисовал котенка, примостившегося на подоконнике в хозяйском картузе. Пегий Васька нашел отражение в дневниковых записях художника: «Котик Вася, мой воспитанник, два дня гуляет на воле… Душа болит. Вася ненадежный человек для моей жизни, но без Васи мне жить нельзя и скучно«.

А еще был петух. Красавец петух, в медно-изумрудной кольчуге, с гордо изогнутым хвостом, который так и искрился, а несколько перьев, длиннее других, волочились за ним по земле, как шлейф. Петух был нежно привязан к хозяину и, когда Селиванов выходил во двор, взлетал к нему на спину и тихонько тюкал клювом в плечо. О своем любимце, не раз запечатленном и на картинах, Селиванов тоже пишет в дневнике: «Чувство сердечности имеет домашняя птица ко мне. Но у меня свой язык, у него – другой. Сговориться словами мы не можем«.

Последний раз видели петуха студеной зимой 1984 года. Он был очень стар. Сидел в стайке, нахохлившись. Великолепный его хвост облез, перья потускнели, бледно-розовый гребень свисал набок. Он жадно кинулся к мягкому крошенному хлебу, который Селиванов ему поднес. «В старости, понимаш, больше исть хочется«, – сказал Селиванов, как бы извиняясь за петушиную жадность. И все, что он говорил о петухе, точно так же, как некогда о Ваське-коте, имело как бы двойной смысл, и за словами угадывалось то, на что он старался не жаловаться: крутой обледенелый склон пригорка, на который приходится таскать воду, темнота в избе (окна занавешены одеялами от холода), при которой он все-таки умудрялся писать свои лучезарно яркие портреты людей и зверей.

В 1986 году в Кемерове, на юбилейной выставке, стоя перед картинами «Семья петуха», «Куры на пашне», «Кот на снегу», так и хотелось спросить: «Что, животинки, сподобились – вошли в историю народного искусства?».

…Тогда, в 1976 году, показал художник и те «нестоящие рисунки», на которые он, якобы, только и был тогда способен. Вот уже сколько лет прошло, а все они перед глазами. Некоторые сделаны с натуры, некоторые – по памяти. Иные по памяти особой. Именно так, «по памяти сердца», сделан «Портрет Марии Ивановны» – соседки художника, той, что погорела и ютилась на квартире у него, пока строилась. Может, так выглядели русские женщины, когда стояли у пепелищ после нашествий. Может именно их, скорбных, писали иконописцы. Особенно запомнился «Спартак» – этакий неожиданный мужичок, с древней фрески сошедший, в памяти Селиванова оставшийся, через его видение преломленный: неистребимо российский, тот самый, что стоял насмерть и в 1812 году, и в Гражданскую войну, и в Великую Отечественную – нипочем не сдамся! Вот видели на выставке 1986 года другого «Спартака» – живопись, обычный для Селиванова звучный колорит, но все же куда выразительнее, куда самобытнее казался тот, из серии рисунков, так несправедливо отнесенных местными авторитетами к категории «нестоящих»… На выставке слышала, как педагог Селиванова Ю.Г.Аксенов рассказывал о «Спартаке»: «Художник чутьем угадал, что Спартак был славянин и изобразил его белокурым». Так ли? Тот, «нестоящий», вот кто был самый что ни на есть бунтарь в подлинно русском преломлении.

…Но сколько же лет прошло до этой выставки.

Шли годы. Думая об Иване Егоровиче, все чаще вспоминался грузинский гениальный самородок-художник Пиросманишвили. Про себя мы так и называли Селиванова: кузбасским Пиросмани. Телевизионную передачу о нем в 1980 году именно так и озаглавили. Нужны были «для отбивки» стихи – они нашлись как-то сами собой в пьесе Вадима Коростелева «Праздник одиночества» о Пиросмани:

Я – неотесанный камень.

Хочешь – бери меня в кладку своего дома,

Не хочешь – не бери.

Я не навязываюсь…

Кто-то не берет меня, потому что я корявый.

А кто-то, потому что не может снести…

Селиванова долго «не брали». Потому что так трудно, наверное, не вглядевшись, «снести» его «нестоящие рисунки». Его странных животинок с человеческими печальными, удивленными, испуганными глазами, его куриц-красавиц, его петухов, наделенных чисто человеческой удалью. Странных, пока не получишь к ним ключик. «Вот овца, например, – пишет Селиванов. – Она есть беззащитное маленькое животное. Каждое животное надо беречь. Это особенно в деревне человек понимает. Оно от жизни – живой придаток к человеку. Собака, кошка, кура, лошадь – все для человека. И он тоже – для них».

Нет, это не умиленная идеализация взаимосвязей всего сущего в природе. На выставке поражала своей притчевостью одна из наиболее ранних, ничем и никем еще «неокультуренных» работ Селиванова «Охота». Как бы «мировоззренческая программа» художника. Первозданный зеленый-презеленый лес. Могучие деревья с сочными мясистыми листьями, выросшие из тучной земли (кто-то из зрителей сказал: какой-то мезозойский лес…). И – волк. Догоняет непонятную ушастую зверушку, «добычу». У волка – добрейшая, «запыхавшаяся» от бега морда. И никакого страха, никакой обреченности у «добычи». Просто в недрах мудрой, нетронутой человеком природы свершается естественный ее закон, естественно же принятый художником.

… Добро и зло. Ложь и истина. Верность. Оценки Селиванова библейски просты и однозначны. На выставке мы увидели «Портрет жены», знакомый с начальной стадии, когда он постепенно как бы «одевался» чувством художника. Варвара Илларионовна, хранительница дома. Читаем одно из давнишних писем Селиванова: «Портрет жены моей Варвары Илларионовны я закончил и вполне им доволен. Он готов к представлению выставочной комиссии (это было в августе 1977 года)«. Ни на одной выставке в Кузбассе этот портрет не фигурировал. Только в телепередаче «Кузбасский Пиросмани», о которой уже упоминалось. Но зато: «На конкурсе в честь 60-лстия Октября, как всегда, первое место было присуждено портрету Вашей супруги», – сообщает художнику его педагог из ЗНУИ Ю. Г Аксенов.

Мог ли быть этот портрет неудачным? «Изменить жене – значит то же, что предать Родину свою. Таких я презираю мужчин всегда и всюду. В военное время предавшим Родину пулю в лоб пускали. А за измену какую пулю заслуживает муж, мужчина?» – это из записок Селиванова. И еще: «Любил я милую задушевную жену свою Варюшу, которой давно нет на свете! А она у меня все еще стоит в глазах моих, как живая. Пришел я однажды на кладбище и ужаснулся: как так, одно воспоминание осталось от моей Варюши? Стоял я долго и размышлял. Земля без разбору поглощает всех. Зачем тогда все произрастает – чтобы быть поглощенным?» – плотные, черным фломастером выведенные с натугой, ложатся буквы…

А еще была картина «Мой дом, моя родина», которую до победной выставки в Кемерове жители нашего края видели только на телеэкране в нашей передаче, о которой – выше. Золотистые, веселые, словно пляшущие, копешки. Шелковая синева неба. Игрушечный, любовно выведенный дом. Телега у ворот. Отдыхает лошаденка. И все это – в волшебном мареве. Может, такими бывают детские сны. И ключ к картине, вот он: «Сегодня утро особое. Кругом леса, кругом поляны. Природа привлекательная – как магнит тянет. Играют лучи солнечные над водой. Тишина, тишина, нет ветерка. Куда бы ни пошли мы с тобой – перед нами стоит ненарисованная картина художника. Это наша природа! Родина наша. Недаром за нее деды-прадеды кровь проливали, в слезах умывались, жизнь отдавали…«

И далее: «Природа есть мать! А мир – большой, разнообразный. Открой глаза. Природа есть красота. За красоту с давних пор люди голову клали, в казематы шли…«

И наконец: «Люблю тебя, русская земля, после тьмы ночной, когда восходит солнце. Все дышит, все смеется, в глаза заглядывает. Радуется твое сердце, пляшет душа. Какая ты хорошая, российская земля, родина моя!«

Как оценивал себя сам художник? «Я – мужик, только между прочим я делаю еще картины«.

За многие годы у Ивана Егоровича собралось немало тетрадей «дум-размышлений». Своими мыслями он делился с некоторыми корреспондентами (переписка у него обширнейшая). Приведем характерный диалог в письмах 70-х годов:

«…Ваше творчество, Иван Егорович, стало замечательным явлением в истории самодеятельного искусства. В последние годы оно стало предметом исследования историков искусства, ученых, методистов. О Ваших работах написано множество статей, разрабатываются монографии. Оно стало явлением в культурной и художественной жизни страны, се национальным достоянием…» -так величает Селиванова его педагог Ю.Аксенов.

«…Сообщаю: зимой у меня ветер в избе гуляет, сижу в тулупе, а писать в нем несподручно. Да и руки мерзнут. Однако из своей избушки мое решение никуда не идти. На этажу буду смотреть на природу, как птица из клетки – лишний раз не спущуся. А мне трава и земля нужны рядом. В такой квартире я ничего полезного не сделаю – где я солнышко на небе увижу?» – пишет Селиванов своему педагогу.

К сожалению, никто из представителей Заочного народного университета искусств (ЗНУИ) в Москве, начиная с 1969 года, ни разу у Селиванова не был. И потому педагоги не могли себе представить, с какой невеселой иронией читались почетные адреса и письма, советующие «трудиться на радость всем нам, промеж обычных хозяйственных дел» теми, кто знал истинное положение «хозяйственных дел» художника Селиванова и то, как нелегко давался ему «художественный труд на радость всем нам» промеж каждодневных дел этих…

О чем писал Селиванов множеству людей, с которыми годами поддерживал эпистолярные связи? Отвечал на «вечные вопросы», с которыми многие, весьма просвещенные люди, к нему обращались. Возможно, угнетаемые тщетностью повседневной суеты и гонки, искали они светлый родник, чтобы припасть, остановиться, задуматься. И Иван Егорович простодушно делился с ними своими размышлениями:

«Душа и потребности у каждого особые. Любой отдает труд для потребности души своей. Ох, какая же ты, потребность, разная бываешь. Скольким людям покою не даешь, ни простым, ни высоким чинам. Многих из рамок выталкиваешь, на всякую пакость-преступление манишь. Потребность ты, потребность – сидишь в душе, в мозгах человека, в секретном месте, как госпожа-властительница гадкая, с лицом предательским и изменчивым. Зачем прилипаешь к телу, как лист от листоватика в парной, и шепчешь, и подсказываешь. Ко мне не липни, я сильнее, чем ты, а ты со мной равняться хочешь«.

И вновь шли годы…

В ту далекую пору, когда мы с Селивановым познакомились, жизнь незаметно втягивала в его орбиту людей созвучного склада души. И, раз опробованные на «селивановском оселке», люди уже не теряли друга, а поддерживали хоть нечастые, но прочные связи. Многих мы увидели лишь в 1986 году на юбилейной выставке Селиванова в Кемерове. Хотя фамилии их не раз от него слышали, и некоторых – так даже в лицо знали по портретам, рисованным Иваном Егоровичем по памяти или по фотографиям. Потому что иных своих многолетних корреспондентов он тоже никогда до выставки не видел. В частности, впечатляющей была его встреча с педагогом Юрием Григорьевичем Аксеновым, с которым он переписывался тридцать лет. Все эти годы педагог и ученик ни разу не встречались.

Особо пристально перечитываем те письма и дневниковые записи, которые помогают хотя бы пунктирно проследить ход селивановского житья-бытья и путь его восхождения в Кузбассе, пик которого пришелся на столь почтенный возраст.

В мае 1981 года мы записали намеченную передачу. С Зоей Николаевной Естамоновой приехали к Селиванову в Прокопьевск на рассвете – застали врасплох. В цветастом женском платье – очевидно, Варюшином, – Селиванов мыл пол. Не ожидая нас так рано, но все равно готовясь к встрече. Импульсивная Естамонова обняла старика – затормошила, отобрала ветошку и сама принялась за уборку. Завтракали мы в столовке. Дивились, как деликатно ест Селиванов, как уважительно касается хлеба.

Снимали в художественной школе «кусками». Для монтажа. И старый художник удивительно легко применялся к неудобному с непривычки «действу». Камеры его не смущали. Он их не видел. Увлечен был работой. В кадре дописывал портрет Варвары Илларионовны. Ларионовны, как он ее называл. Вокруг головы у нее явственно обозначился нимб. На портрете, представленном на юбилейной выставке, нимба уже не было. Но приступал Селиванов к работе над портретом, «держа в душе» это свечение, которым одарил память супруги.

После съемки показывали Селиванову «просмотр» прямо тут же, в ПТВС – передвижной телевизионной видеозаписывающей станции. В глазах у него была детская заинтересованность. Не собой в кадре – самим просмотром на цветном экране, ПТВС-ной аппаратурой.

Передача прошла в Кемерове в начале июня 1981 года. На летучке о ней говорили хорошие слова, но в Москву передача, вопреки планам, увы, не попала.

А тем временем, в орбиту Ивана Егоровича как-то неожиданно для самой себя втянулась еще и Людмила Ильинична Ананьева, журналистка из газеты «Комсомолец Кузбасса». С легкой руки Людмилы Ильиничны еще в 1977 году, когда именно ее стараниями был опубликован в молодежной газете очерк «Художник», чуть не во всех отделах – на письменных столах под стеклом – появилась фотография Селиванова: на фоне портрета жены, с кистью в руке, с кошкой Варькой на коленях. «Молодежка» любила Селиванова. Газета болела за его дела. А теперь, забегая вперед, скажу, что именно Ананьева, трезво рассудив, что самый прямой путь к «поправке жизни» Селиванова – это персональная выставка художника в Кузбассе – решительно принялась «добывать выставку», так она это называла. Связалась со ЗНУИ, вела переговоры со многими инстанциями, тормошила, напоминала… Усилия ее, к сожалению, не увенчались успехом. Ватная стена, о которую и расшибиться не расшибешься, но любое начинание она потихоньку «придушит», ватная эта стена плотно окружала старого художника. Легенды по-прежнему множились вокруг имени Селиванова. «Создавалось мнение» – какой уж он там художник…

Между тем, немало было у Селиванова и почитателей в горькую пору его местной непризнанности. Художник Николай Михайлович Шемаров собирает для Селиванова необходимое «снаряжение»: краски, холст, бумагу (Шемарова Селиванов с благодарностью помнил до конца дней). Людмила Ананьева ищет «кирзачи» – Селиванов, кроме валенок и кирзовых сапог, другой обуви не признавал. Продолжались хлопоты о выставке. Почитатели старого художника понимали, что этот » отшельник», как его называли, этот «натурфилософ» – необыкновенное явление, и считали: вот увидят люди работы Селиванова, его необыкновенных «жителей земли нашей планеты» – людей и животных, крутобокую корову, преданную старую собаку, залихватского петуха и курицу-красавицу с коралловым гребнем – и все поймут, Что Селиванов настоящий художник. И восторгаясь портретом «Золотистой девочки», и непостижимо обрусевшим селивановским «Спартаком», и пророческими его автопортретами, конечно же, кинутся помогать ему. И пенсию прибавят, и стройматериалы к избенке подкинут – давай, мол, Иван Егорович, стройся, мы подсобим, только рисуй нам на радость. Люди находили друг друга через заботу о нем и, право же, это было светлое братство.

В ту пору буквально горстка кемеровчан была единственной опорой одинокого и беззащитного старика, и именно они, кемеровчане, помогли ему выстоять и дожить до первого своего триумфа в нашем крае. И, наверное, триумф этот состоялся именно в нашем городе отнюдь не потому, что он областной центр. А потому, что «без семи праведников нет граду стояния». А в нашем городе для многих трудных судеб и смелых начинаний всегда находились те самые «семь праведников», которые, как снежный ком, обрастали все новыми приверженцами, которые многим, по былым временам, казались всего лишь чудаками…

Когда Селиванову исполнилось 75 лет, этот юбилей остался незамеченным. И только через 5 лет следующая круглая дата его жизни станет общественным событием.

От Селиванова все приходили большие конверты из серой шершавой бумаги. В них – исписанные фломастером в разворот школьные толстые тетради, иногда со специальными заглавиями. Как-то он прислал «тетрадь для слов-раздумий 1981 года». Мы листали ее с изумлением и гадали: сны? воспоминания? мечты?

Выставка его так и откладывалась из года в год. Так что все как-то уж и верить в нее перестали.

..А от Ивана Егоровича продолжали поступать самодельные конверты, а в них – коротенькие письма и «думы-мысли». Письма начинались по заведенной традиции: «Здравствуй, я тебе посылаю свои разумения-суждения, почитай внимательно»…

Из «Тетради для слов-раздумий»

В океане человечества моя личность – фигура не знатна, как капля воды. Во всякой воде солнечные лучи проблескивают, время от времени. Это не заметно прогрессивному обществу людей. Может, всякий передовой прогрессивный человек все равно живет только для личных интересов?

* * *

Я не присоединяю свою фигуру-личность к прогрессивным людям, коли рожден я калекой по своей неграмотности. Селиванов И.Е., 21 октября 1981 года

* * *

Я в своей жизни горжусь сам собой, когда из среды цивилизованных людей-человечества со мной разговаривают, как с человеком, хорошие люди. Только с такой гордостью я должен жить и умереть.

* * *

Жизнь моя прожита в убожестве и даже в рваном сюртуке. Смотрю порой на мир людской, а почему же я забитый горемычной нуждой? Селиванов И.Е., 22 октября 1981 г.

* * *

Писатели, поэты и все очковтиратели восхваляют то, чего не существует. Селиванов И.Е., 8 ноября 1981г.

* * *

23 июля 1981 г. Меня вызвала заведующая отделом культуры города Прокопьевска Уколова Светлана Михайловна. Она мне сообшила: первый секретарь обкома партии Леонид Александрович Горшков якобы дал распоряжение назначить мне, Селиванову И.Е., персональную пенсию. Считаю: за денежное дело никто из отдела социального обеспечения отвечать не возьмется. В силу не имеющихся всяких документов. Указание Горшкова будет не выполнено… Это возможно осуществить только в следующем случае: я проработал на государстве более тридцати с лишним лет, по просьбе моего педагога Юрия Григорьевича Аксенова. Присоединить мой труд к труду уходящих на пенсию писателей-художников – создается целая канитель, эта канитель никому не нужна… Вчера, 21 октября 1981г., был у меня Сухацкий, насчет улучшения моего положения, на вечерней заре пробыл он у меня может с час.

* * *

Мэри Моисеевна, эти выдержки почитай с выражением своему другу-супругу и спроси у него о значении написанного мною. После сообщишь. Всего наилучшего в вашей жизни общей. Жду ответ, без преувеличения. Селиванов И.Е. 8 ноября 1981г. Время вечер«.

* * *

30.Х.81

«Здравствуйте, уважаемый Иван Егорович!

Спасибо, что не забыли нас и написали, а то мы уж думали, как там и что у вас идет и движется. Я не писала, потому что летом езжу по области по своим рабочим местам, и сейчас тоже только в сентябре «села на корень». Володя Сухацкий рассказал про свою последнюю поездку и про встречу с Вами. Дела-то пошли хорошо, кажется, но говорят, что Вы отказались от домика, который Вам предлагали (не квартира на этаже, а именно домик). Также про Ваши дневники, которые Вы носили печатать в художественную школу, будто они имеют странный характер. Для нас, тех, кто высоко Вас ценит и уважает, это смешно. Напишите мне срочно, что имеется в виду, когда речь идет о каком-то академике, который будто сбывал Ваши картины за границу (мы понимаем, что это нелепость, я помню письма Ю.Г.Аксенова к Вам про то, как очень хорошо, что Вы никогда не соглашаетесь отдавать свои работы за границу, хотя Вы за них никогда не получали никаких денег).

Вскоре к Вам опять приедет Сухацкий или же очень умная и порядочная женщина из газеты, с которой мы давнишние добрые друзья, она про Вас хорошо знает и от души желала бы Вам помочь в вопросе с квартирой и увеличении пенсии. Я Вам потом напишу подробности и, если она к Вам после ноябрьских праздников подъедет, то привезет от меня письмо. Что касается Вашего дома – я знаю, что водопровод к нему нельзя вести, так как тогда не только дом Ваш, а весь район надо охватить, а это должно быть заранее введено в план благоустройства. Но что надо сделать, так это капремонт Вашего дома. Вы правы, это почти что заново выстроить, но все-таки лучше называть это » капитальным ремонтом», чем говорить «пусть выстроят новый дом». Капремонт – как-то привычнее. Да, еще: каких именно документов у Вас нет для оформления более высокой пенсии? Напишите и об этом тоже. Вы правы: здесь надо не спеша, с толком все сделать. Все, кто чтит Вас, этим будут заниматься, а также Сухацкий, Ананьева из газеты, и я, конечно. Но надо иметь все данные относительно возражений, которые в Прокопьевске можно услышать.

Пишите, не молчите долго. Вам большой привет от моего супруга Юрия Алексеевича и от меня самые добрые пожелания.

Ждем Вашего письма. М.Кушникова (получено 1 ноября 1981г.)»

* * *

«14 ноября 1981г. г. Кемерово

Здравствуйте, уважаемый Иван Егорович!

Прошел месяц с того дня, когда я был в гостях у Вас. Существенного, конечно, за месяц в нашем деле случилось немного, но все же кое-что прояснилось.

Приехав в Кемерово, я разговаривал по телефону с методистом З.А.Плешковой и звонил в прокопьевский горисполком. Раньше Плешкова официально заверила газету «Комсомолец Кузбасса», что выставка Ваших работ состоится в Кемерове в сентябре-октябре месяце. Сейчас же говорит, что никакой выставки не будет. Кроме того, утверждает, что помогать Вам не нужно – таланту Вашему лишь навредим. Я не понимаю, чем можно навредить. Обеспечить воду, привезти уголь, пиломатериалы – неужели помочь человеку – это ему мешать?

Решили, что будет лучше, если к этому делу примкнет заведующая отделом пропаганды газеты «Комсомолец Кузбасса» Ананьева Людмила Ильинична. Кстати, именно она три года назад через великую силу опубликовала, вернее, «пробила» статью Мэри Моисеевны о Вас – «Художник», наверное, первую в Кузбассе. Зав.отделом пропаганды – лицо официальное. Ананьевой легче – у нее прав больше. Наверное, до конца месяца она приедет в Прокопьевск.

Говорят, что телевидение, возможно, повторит майскую передачу про Вас. Если такое случится, я поставлю Вас в известность.

Доброго Вам здоровья. С уважением к Вам, Владимир Сухацкий».

* * *

«15.12.82г.

С Новым годом еще раз, глубокоуважаемый Иван Егорович!

Не получали давно никаких известий от Вас. Здоровы ли Вы? Что работаете сейчас?

Это письмо Вам передаст Людмила Ильинична Ананьева – мы с ней давнишние добрые приятели. Помните, я Вам писала, что она давно к Вам очень хотела приехать. Не только познакомиться с Вами, но и, возможно, попытаться помочь Вам в Ваших делах – с пенсией и ремонтом домика.

Как я также Вам писала, помнится, все моменты Вам надо обговорить с Людмилой Ильиничной с полной откровенностью и до самой глубины. Это нужно для того, чтобы она могла ответить на возражения, которые мешают устройству Ваших дел. Чтоб хорошо ответить, надо до тонкости все знать, и притом твердо знать, что никакая тень не связана с нашим Иваном Егоровичем, которого мы все ценим высоко, как художника, и искренне уважаем как человека.

Мы надеемся, что Ваше дело уладится в лучшем виде. Сердечный привет Вам от Юрия Алексеевича и от меня.

М.Кушникова.

* * *

«Здравствуй, Мэри Моисеевна и твой друг-супруг Юрий Алексеевич!Сегодня, с 20 на 21 января 1982 года, изучал свой язык с небольшими перерывами всю ночь. Только лег спать в четыре утра. Проснувшись, в избе на кухне уже прохладно. Плиту-печку затапливать еще рановато. Пораздумался. Надо скумекать-сообразить приготовить заранее до рассвета что-то поисть-поклевать петуху. Всякие домашние животные и птицы, а также всевозможные звери и маленькие зверьки согреваются за счет пищи. Петух – ведь он мой воспитанник. Здесь он в стайке родился около десяти лет назад. Вывела его мать-кура, матери его уже давно нет, также нет и его сестер-кур. Извелось все его родство. Он живет в стайке один, как сирота. Петуху, наверное, тоже обидно и тоскливо проживать в неволе. Подобно заключенному в одиночестве. Ничего с ним поделать не могу. А резать-губить преждевременно… Стайка пристроена к избушке. Температура в стайке такая же, как на воле. Только одно отличие, не веет , не дует ветер, если бы еще веял-дул ветер в стайке, то мой петух давно бы замерз. Сей год еще, в этом 1981-1982 году, зима по сравнению с прошлыми зимами сносна, не так уж холодна, но как бы дело не было, зима есть зима. Терпеливый Петя, дай господь ему здоровья. Пусть живет, пусть перенесет любые морозы, если они будут… Стал приниматься за приготовление пищи-корма петуху. Нарезал-накрошил намелко отбросы. Картошку перемешал с сухарями мочеными. Оглядел кругом кухню – во что бы смахнуть пищу-еду петуха? На глаза не попадает ничего. Потом вспомнил: ведь ты же, старая башка, кладешь под кухонный стол тарелку, из которой кормишь своего Петю. Вытащил из-под стола пустую тарелку, смахнул с доски Петину пищу и обратно задвинул под стол. Вот, значит, не стало никакого соображения, исчезает память с каждым днем, часом. Как будешь дальше жить? А как придется, так и буду жить, разве ты один в одиночестве живешь в нашем поселке? Считал по пальцам, насчитал шесть человек, я седьмой. Все эти люди имеют склонность к размышлению, как и я. Думают о своем конце, которого еще не видно. Чего-то вспомнил свою мать, Татьяну Егоровну. А потом лесную свою губернию….При моем детстве лес истреблялся вовсю людьми. Сейчас, в настоящее время, уже таких лесов там нет, остались одни мутовки мелкий лесок. Лес красавец истребленный, как жаль при воспоминании места, какие видел шестьдесят пять лет назад. Представляю их в воображении. Чувствую грусть лесную в душе своей. Теперь и зверю там жить негде. В связи с уничтожением леса душа тоскует, сердце не дает покою. Зачем страдает душа моя и сердце. Обрисовать картину родины словами всю мне невозможно-трудно. Родина моя не так красива-грустна была мне с детства. Бродил, скитался я по ней и часто умывался я слезами. Порой голодный спал в избе с родимой мамушкой родной. Грызет тоска душу и сердце…Но неотложная работа в глаза впирается, надо прочистить в топке-плите огарки и выгрести из поддувала золу, эта работа не отделима и неотложна от всех хозяйственных домашних работ. Если эту работу не сделать, то некуда будет класть вновь ни дрова, ни уголь. До такой степени допускать ни в коем случае нельзя, чтобы на ночь не топить печку-плиту. Иначе можно при морозной температуре в любой избушке замерзнуть, а ты говорил-мечтал: где смерть бродит-ходит…