Упомянем хотя бы о некоторых из них.

К 1622 году относится запись расспросных речей томских казаков Ивана Володимирца о том, что около острога на Кондоме и Мрассу в горах «кузнечных людей тысячи с три… – и далее:… а живут они в горах, а на горах растет всякий лес, и тот лес расчищают, пашут пашни, сеют пшеницу, ячмень, коноплю» (сборник князя Хилкова, 1879).

Знаменитый В. Н. Татищев, создатель Уральской канцелярии берг-коллегии, занимавшийся изучением Сибири по личному указанию Петра I, первым отметил, что «железо в Сибири за главный металл почитаться может«. Реализацией этого предположения были заняты многие его современники. Один из них – первый русский академик, будущий исследователь Камчатки С. П. Крашенинников. В числе других студентов Московской славяно-греко-латинской академии он был включен в состав организованной Сенатом и Академией наук второй камчатской экспедиции. В 1734 году ему выпала честь стать помощником академиков И. Г. Гмелина и Г. Ф. Миллера. Вместе они тем же летом совершили небольшую поездку вверх по Кондоме, где осмотрели выплавку железа из местной руды «кузнецкими татарами». Эти воспоминания потом увидели свет в собрании трудов, изданных при содействии его ближайшего друга и соратника М. В. Ломоносова.

Академик С.П. Крашенинников

В этих же трудах можно найти первое описание инструмента, с помощью которого велась добыча руды. Это была мотыга, которая служила одновременно и земледельческим орудием. Лемех в форме полукружья, остро отточенный, на деревянном черенке. Гмелин наблюдал, как работники ломали на берегу Кондомы руду. Они мотыгой удаляли покрывавший руду дерн. Применялся при этом и другой инструмент, напоминающий ныне известное кайло.

Через десять лет в этих краях побывал не столь знатный ученый, бывший рудоприемщик демидовских заводов Петр Шелегин. Он имел более практическое, чем академики, задание. Найти новые рудные базы для дальнейшего развития Колывано-Воскрееенских металлургических заводов. Так залежи по Кондоме и Мрассу были занесены на новые карты вместе с серебряными и медными месторождениями.

В 1773 году крестьянами Мурашовым, Бессоновым и Хабаровым были найдены залежи, содержащие до 25 фунтов железа на пуд руды. Вскоре после этого было открыто Сухаринское месторождение и началась его разработка, продлившаяся до 1858 года.

В 1816 году горный инженер Вехель на правом берегу Тельбеса в 30 верстах от впадения его в Кондому открыл руды Тельбесского магнитного железняка. Тогда же начались его разработки для Томского железоделательного завода.

Обстоятельная разведка Тельбесской группы, как, впрочем, и других месторождений Шорни, началась в середине прошлого века. Практического применения они в ту пору не получили. Слишком далеко располагались от завозов.
Но разведка продолжалась. В середине 50-х годов XIX века тщательные поиски железных руд в Тельбесской группе месторождений проводились уже государственными горными организациями. Но поскольку окрестные железоделательные заводы (Томский, например) к тому времени оказались закрытыми, интерес к этим богатствам снизился.
К тому же, на состоянии горных отраслей отрицательно сказывалась золотодобыча. Огромные прибыли, получаемые золотодобытчиками, не шли ни в какое сравнение с прибылями владельцев железоделательных заводов. И, в конечном итоге, частный капитал, привлеченный сибирским золотом, подавил деятельность казенных горнорудных предприятий.

Именно с развитием этой отрасли связан приезд в Горную Шорию в 1844 году одного из основоположников российской геологии, профессора Московского университета Г. Е. Щуровского.

Григорий Ефимович Щуровский

Он с помощниками поднялся на лодке с шестами по Томи и Мрассу до улуса Сосновского. Там они осмотрели промыслы, описали геологические особенности здешней природы. Все это легло потом в изданные труды, содержащие интересные сведения, наблюдения, характеристики.

Более регулярное геологическое изучение земель началось с образованием в 1894 году при Кабинете Геологической части.

Первая работа нового учреждения – геологическая съемка северной части Алтайского горного округа для карты В масштабе 10 верст в дюйме. Среди привлеченных к этой важной работе оказался заслуженный профессор Петербургского университета, впоследствии член-корреспондент академии наук А. А. Иностранцев. Он расценил Тельбесскую группу как весьма ценную и предложил построить в устье Кондомы чугунолитейный завод.

Однако твердой уверенности в том, что открытые участки пригодны для промышленной эксплуатации, у исследователей по-прежнему не было. Тем не менее район привлекал внимание предпринимателей. В 1896 году было создано акционерное общество Восточно-Сибирских заводов, которое и взяло его в аренду. В это время с помощью магнитометрических методов было обнаружено новое крупное месторождение – Темиртауское – и несколько мелких проявлений. Но на основание нового предприятия у акционеров не хватило капитала.
Наконец в 1911 году французский владелец артиллерийских заводов Шнейдер послал в Кузбасс своих экспертов. Те усмотрели перспективу района, которая совпадала с оценками русских ученых. И в 1912 году царский кабинет отдал земли с их недрами в аренду франко-бельгийской компании, представителем которой был царский приближенный Трепов, брат министра внутренних дел, известного к тому времени своим приказом при расправе с рабочими в 1905 году: «Патронов не жалеть». Аренда должна была действовать 99 лет, то есть до 2011 года.

Наконец пришло время, когда русские ученые обратились к богатствам Горной Шории не для обогащения российских и заморских миллионеров, а на пользу своему отечеству. Так будущий город Таштагол оказался на жизненном пути профессора Томского технологического института, впоследствии академика М. А. Усова, основателя сибирской научной школы геологов.

Усов Михаил Антонович

Случилось это в годы создания рудной базы для проектировавшегося Кузнецкого металлургического комбината. По воспоминаниям начальника Кузнецкстроя С. Франкфурта, профессор вначале доказывал… полное отсутствие промышленных запасов руды в этом районе. Но, повинуясь необходимости, возглавил работы и сам детально исследовал Тельбесское месторождение, которое считалось тогда крупнейшим в Сибири. После 1928 года М. А. Усов руководил работами своих аспирантов и консультировал геологов, занимавшихся изучением железорудных месторождений. Академий В. А. Обручев отмечал, что это время с 1919 по 1938 год, в течение которого все геолого-разведочные работы проводились под руководством Усова, заслуженно может быть названо «усовским периодом».
В 1929 году было открыто Казское месторождение, которое вскоре же и было разведано.

Непростую работу взяли на себя специалисты, которым предстояло расширить границы известных запасов для того, чтоб развивающаяся металлургия Кузбасса была в максимальной мере обеспечена собственным сырьем. Полвека жизни потратил на это выпускник Томского индустриального института А. С. Калугин. Он исследовал Шерегешское, Темиртауское, Ташелгинское и другие месторождения. Научный и практический опыт позволял ему утверждать необходимость в ориентации именно на местные залежи.

Не меньший вклад внес в данную проблему Г. Л. Поспелов. При исследованиях подземных богатств Шории он ввел в геологическую науку новые принципы и методы физики, химии, математики.

Среди геологов широко известна двухтомная монография «Железорудные месторождения Алтае-Саянской горной области», изданная академией наук СССР в 1958 году. Ее редакторами были академик И. П. Бардин, А. С. Калугин и Г. Л. Поспелов.

Многих ученых интересовала живая природа, разнообразный животный и растительный мир. Если В. Н. Татищев, работая в 1744 году над «Краткой российской географией», отмечал, что в Сибири, включая Кузнецкую землю, «растет довольно кедров, от которых получают там множество кедровых орехов», то другие ученые посвящают ей более подробные отчеты. Известный натуралист, этнограф и археолог А. В. Адрианов, исследуя в 1881 году Горную Шорию, разработал этнографический вопрос о быте «черневых «татар».
В начале нашего века в черневую тайгу Шорни приезжал один из основателен сибирской ботанической науки, профессор П. Н. Крылов. Глубоко изучив видовой состав, распределение, экологию растений, он уже тогда выразил беспокойство беспорядочным вмешательством человека в гармоничный мир природы, предупреждал о пагубности такого вмешательства.

этнограф и археолог А.В. Адрианов

Заметным явлением в биологической науке Сибири стала почвенно-ботаническая экспедиция в Горную Шорию, на водораздел Кондомы и Mpаccy в 1927 году. Руководил ею профессор В. И. Баранов. Ученые детально исследовали леса, охарактеризовали почвы, лесные и суходольные луга. Дали эколого-типологическую характеристику Пихтовой тайги, выделив 14 типов леса. Научные выводы были тесно связаны с оценкой перспектив освоения района. Работа положила начало типологическому изучению лесов Горной Шории и детальному разбору ботанического понятия о черневой тайге и нагорных пихтовых лесах.

Отдаленный край оказался, как видим, на жизненном пути многих. Подчас совершенно неожиданно. Автор советской сценической Ленинианы, лауреат Государственной премии СССР М. Ф. Шатров по своему первоначальному образованию – горный инженер. Тема его дипломной работы – «Многомолоточное бурение восходящих шпуров». В трудовой книжке писателя сохранилась такая запись: «Премирован 10 рублями за рацпредложение». Сделана она во времена его работы на шахте рудника Таштагол.

Кладчихин В

Ревизские сказки как научная основа

На пенсию Владимир Иванович Косовец вышел пять лет назад с большим и интересным жизненным багажом за плечами. Заслуженный рационализатор Российской Федерации, всю жизнь проработавший на Юргинском машзаводе в конструкторском бюро (в 1971 году выезжал в командировку с военной техникой в Египет, в 75-м – с мирными кранами на Кипр). Кавалер ордена Дружбы народов. Заядлый шахматист. Почетный член Кемеровского областного общества охотников.

Так вот, это последнее в перечне обстоятельство – Владимир Иванович по делам охотничьим более чем за 50 лет вдоль и поперек исходил три района: Юргинский, Яшкинский и Болотнинский – и сыграло главнейшую роль в его исследованиях. Ну, может, ещё и давнее (ещё со времени учебы в техникуме) коллекционирование всевозможных карт.

А случилось вот что. Приятель как-то упомянул, что в 2000 году отмечали 350-летие села Поломошное. Владимир Иванович усомнился: «Не может быть, чтобы Поломошное создалось раньше Сосновского острога». Это стало толчком для перехода от «теории» к «практике».
Историю старинных и уже исчезнувших поселений Владимир Иванович много лет собирал буквально по крупицам. В архивах музеев, в научных работах историков, в старых переписях населения, в «ревизских сказках».

- Нашел я дорогу в Томский архив, – говорит он, – снял на ксероксе все ревизские сказки, хотя там шибко дорого и снимать много не дают. Их еще и прочитать сложно, пришлось брать увеличительное стекло. Но потом я наловчился, все сказки прочитал, «перевел» на удобочитаемый вариант и составил таблицы. Учитывая то, что места знаю хорошо, стал сравнивать. Потом нашел описание Томского уезда Миллера, опять сравнил. И так, «буква за буквой», я столько всего узнал!

В течение столетий многие древние документы были утрачены, названия населенных пунктов изменялись, при переписях (ревизиях) населения, при снятии копий и размножении вносились описки, опечатки и непроверенные сведения. Например, в списках населенных мест Томской губернии разных лет деревня Мугалово Яшкинского района носила название и «Мунгалова», «Мангулова» и даже «Пугалово».

- Ещё запутаннее дело обстоит с датами основания деревень и сел, – рассказывает Владимир Иванович. – Перепись 1926 года в Советском Союзе учла абсолютно все пункты, в которых проживали люди к моменту переписи, и даже указала даты их основания. Но она была осуществлена без учета научных сведений по истории заселения Сибири и, по-видимому, строилась на воспоминаниях населения. Даты основания населенных пунктов, близкие к 1926 году, не вызывают сомнения, так как их основатели были ещё живы и могли сообщить точные сведения. А вот даты основания старейших пунктов в этой переписи во многих случаях не соответствуют реальным датам, установленным научными исследованиями в результате проработки древних исторических актов в архивах Москвы, Томска, Тобольска и Барнаула.

Как деревни теряют по 100 лет

Тем не менее, списки населенных мест Сибкрая, составленные в результате этой переписи, являлись официальным документом. Длительное время они не вызывали сомнений и приводились в научных работах, газетных и журнальных публикациях. Вот и Поломошное отметило свой 350-й юбилей, ориентируясь на дату основания – 1650 год, указанную в списке населенных мест Сибкрая. Однако в переизданной в 2004 и 2006 годах «Истории Кузбасса» сообщается, что Поломошное основано в 70-е годы XVII века. Эта дата приведена уже с учетом научных исследований, согласно которым дата основания этого села – 1673 год.

Или наоборот. Например, деревня Томилово Юргинского района, согласно исследованиям Емельянова, основана в 1670 году. Воспоминания о ней имеются и в списке Миллера 1734 года, и в списке Колыванского областного правления от 1782 года, и в ревизских сказках шестой ревизии 1811 года, однако официальной датой её основания, согласно переписи-26, является 1816 год. То есть деревня «потеряла» более 100 лет своего существования!

Кроме неверных сведений по датам основания, в некоторых научных работах, учебных пособиях и публикациях встречаются сомнительные сведения по причине слабого знания описываемой местности, утверждает Косовец.

- Например, в издании «По старому Московскому тракту» есть упоминания о деревнях Пашково и Красулино. На самом деле таких старых деревень нет. Когда я стал копаться в архивах в Томске, нашел, что это Зудово и Кругликово. Там произошла ошибка из-за неправильной расшифровки карты Ремезова (конец XVII-начало XVIII века). Или, в общем-то, в полезном географическом словаре Кузбасса «От Абы до Яи» 1970 года издания содержится много неверных исторических и географических сведений. Скажем, деревни Дубровка Яшкинского района в 1859 году ещё не было, она появилась в списках населенных мест Томской губернии как заселок Дубровский в 1893 году. Сведения о числе жителей и хозяйств, приведенные в словаре, взяты из данных, относящихся к одноименной деревне Зырянской волости Томского уезда. Или неверные сведения о том, что деревня Васильевка Юргинского района расположена на реке Кунчурук, протекающей в Болотнинском районе. На самом деле она расположена на реке Киик. И это только два примера неточностей исторического и географического характера из словаря. Там их больше. При такой разноречивой информации в затруднительном положении находятся работники музеев, преподаватели школ и учебных заведений, а также руководители кружков по краеведению. Конечно, установить точные данные о многих населенных пунктах, видимо, так и не удастся из-за утраты исторических документов. Но в учебные пособия по истории области необходимо уже сейчас внести больше конкретных сведений, которые ещё можно восстановить по историческим актам в архивах Москвы, Санкт-Петербурга, Томска, Барнаула, Тобольска. Надо, чтобы историки более тщательно прорабатывали такие книжки, как история переписи 1926 года. Это не вина историков, похоже, архивы закрыты были. А когда открыли их… Например, в томских архивах мне доверительно разъяснили, что сведений по XVIII веку у них почти не осталось. В 60-70 годах прошлого века москвичи «выгребли» все материалы.

Народное признание

Надо сказать, что Владимир Иванович пользуется большим авторитетом у юргинских краеведов. К нему за помощью обращаются и музеи, и кружки юных следопытов. Видя, насколько его землякам нужны эти сведения, недавно Косовец собрал уникальный материал в книжку «Заселение и освоение окрестностей Юрги и прилегающих территорий Среднего Притомья и Приобья». Книжка вышла крошечным тиражом в юргинском филиале ФГУП ЦНИИ «Комплекс».
А в мае прошлого года его пригласили на съемки передачи «Моя родословная» Первого канала. Собирали данные о родословной Евгения Гришковца, приезжала телевизионная бригада в Юргинский район. Оказывается, у Гришковца прабабка жила в Мальцеве.

- Вот так 14 мая мы с Евгением Гришковцом по деревне ходили, я рассказывал все, что об истории деревни Мальцево знаю, они снимали. 17 июля программа вышла, но фамилию мою они там исказили, – смеется Владимир Иванович.

Карты острова сокровищ

С одной стороны, может показаться, что работа со старыми картами – скучнейшее дело только для пыльных архивариусов. А с другой — все не так просто. Современные кладоискатели за подробными картами старинных исчезнувших деревень очень даже не против поохотиться. И это не фантазии. Это может принести вполне реальные деньги за реальные сокровища.
Не далее как весной 2009 года Косовец с двумя товарищами охотились в районе бывшей деревни Томилово на левом берегу Томи, против деревни Сосновый Острог. И повстречали троих кладоискателей из города Новосибирска. Прямо на их глазах ребята в течение нескольких минут с помощью металлоискателя и лопаты извлекли из земли старинную монету и старообрядческий медный крест. Они рассказали, что только за один день нашли несколько медных монет и несколько старообрядческих крестов.

- Вот так, на наших глазах: раз, зазвенело что-то, он вынимает монету 1749 года чеканки. А там деревня была на этом месте, дома стояли раньше, труха. Снова миноискатель звенит – старообрядческий крест. И все это в течение нескольких минут, на наших глазах, они только яму раскопали. Рассказали, что выпускники Томского университета, юристы, только работы нет, вот они весной-осенью кладоискательством и промышляют. Продают нумизматам и за весну-осень около 120 тысяч рублей выручают. То есть они достали старые карты, кое-что про эти места знают. Стали меня спрашивать, чтобы я им места показал. Я им не стал рассказывать ничего, только обмолвился, что ещё недалеко старая деревня Асаново была.

История эта получила неожиданное продолжение. Осенью того же года по Юргинскому телевидению прошел сюжет, что в районе деревни Асаново на Томи (1694 года основания, она исчезла примерно в 1980 году) рыбаки видели следы инопланетян. Такие же самые круги, которые Косовец с охотниками видели как следствие работы кладоискателей.

- Так легенды рождаются, – подытоживает рассказ Владимир Иванович. – А что касается находок на месте старейших населенных пунктов – это правда. То здесь, то там в нашем районе услышишь, что «сосед нашел четыре сибирские монеты, которые на сузунском дворе штамповали. А они дорогие, одна монета 75 тысяч рублей стоит». Места эти многие уже и бурьяном, и лесом заросли, чтобы искать что-то, нужно знать, где деревня была.
Так что, с одной стороны, получается, что кладоискатели незаконно обогащаются – и это плохо. А с другой – я вот подтверждение получил, что на этих местах, где они ищут и находят, действительно когда-то деревни стояли.

Евгения РАЙНЕШ

Веха III

«ЛАСКОЮ, А НЕ ЖЕСТОЧЬЮ…»

«Право живота и смерти относительно к ясачным оставалось правом сибирских воевод до 26 декабря 1695 года».

П. А. Словцов

Кузнецк возник в самом котле бурливой и дикой Азии. Небольшой русской крепости суждено было принять на себя удары воинственных кочевников Южной Сибири.
Угроза нападения постоянно висела над острогом. Вокруг рыскали юртовщики калмыцких да кыргызских князцов.
Страх перед русинами побуждал мизинных владык к единению. Порой примыкали к кочевникам и кузнецкие татары, которые не только албан степнякам платили, но многое получали от них: в обмен на пушнину степняки пригоняли скот, привозили войлоки да кожи. Татар связывало с кочевниками многое: схожесть обычаев, родство языков и устоявшиеся веками отношения. Как же было татарам не держаться кыргызов? И степняки цену кузнецам тоже знали. Кузнецкая работа на большой славе жила. Воинственные степняки, понимавшие толк в кузнецкой стали, охотно брали ее и в счет албана, и в обмен на скот. С головы до ног «кыргызские да колмацкие воинские люди» были обвешаны татарским оружием. Впрочем, это не мешало им при случае обращать оружие кузнецкой выделки против самих же кузнецов.
Русские оказались между двух огней.

Превратить кузнецких людей из поставщиков оружия для кочевников в российских подданных — что могло быть трудней и желанней этой цели! Сделать это предполагалось с помощью мужа энергичного, но справедливого.
Новым воеводам наказали «ласкою, а не жесточью призывать кузнецких людей под государеву высокую руку. А буде которых Кузнецких волостей люди учинятся в непослушании, жен их и детей в полон имать, а лучших людей в закладчики приводить».

Минул год, а положение Кузнецкого острога оставалось по-прежнему тревожным. Воеводы не смогли объясачить ни одного нового сеока, к государевой казне не прибавилось ни единого соболя. Да и шертовавшие зачастую лишь на словах признали себя холопами государя, когда же дело доходило до ясака, то казакам приходилось силой оружия собирать его со вновь испеченных подданных. Бездорожье, малочисленность служилых в Кузнецке, разбросанность и враждебность племен, которые подлежали шертованию, были всесильнее многословных царских наказов.

Томские казаки, ездившие тогда в Москву, сообщали: «…кузнецких людей в Кузнецкой земле тысячи с три, и все те кузнецкие люди горазды делать всякое кузнецкое дело». А «…из тех кузнецких людей дают государю ясак немногие люди, которые жнвут близко острожку, всего с двести человек».

Долго и трудно предстояло русским вживаться в жизнь этих племен. А пока енисейские кыргызы чувствовали себя в Кузнецкой земле куда уверенней, чем казаки. Шайки шалых юртовщиков промышляли близ Кузнецка разбоем. В острожек доносилось ржание их степных коней. Сам князь Ишей средь бела дня шнырял под стенами Кузнецка.

В 1619 году томский воевода Федор Васильевич Боборыкин посылает воеводою Кузнецка собственного племянника, Тимофея Степановича Боборыкина. Боборыкину в помощь дали 0сипа Герасимовича Аничкова. Впрочем, второго воеводу послали лишь пышности ради, а заправлял всем боборыкинский племяш. Решительно и грубо, словно топор в полено, вошел в размеренную жизнь Кузнецка этот человек с крутыми плечами, жирными складками на бычьей шее, как на голенище сапога, с крупным, ноздреватым, как губка, носом и сытыми глазами. Глядя этими глазами на каждого так, словно брал на ружейную мушку, Боборыкин лениво сипел:

— Сиволапый мужик этот Харламов! Жил как последний казачишка — в смороде. Кто ж теперь воеводский дом рядом с людскими хибарами ставит?

Зима 1619 года выдалась метельная, снежная. Избы казачьи кряхтели, придавленные снегом. Еженощно Кузнецк заметало сугробами по самые трубы. С высоты воеводского дома любил Тимофей утрами глядеть, как откапывают свои избенки казаки. В такие часы он мнил себя существом сверхсильным и всемогущим, почти полубогом, вознесенным над людишками с их мелкими бедами и хлопотней. И хотя надлежало ему, воеводе, в первую голову заботиться о порядке в крепости, он с непонятным злорадством наблюдал, как копошатся в снегу казаки, безуспешно пытаясь очистить острог от сугробов.
— Копайте, расчищайте! — потирал руки Тимофей. — К завтрему ваши курятники опять до труб замурует. Так-то!

Крут да грозен был воевода Боборыкин. При его управительстве соболя из Кузнецка в Москву потекли гуще. И случалось урвать соболей для себя — брал не мешкая. Брал «поклонных» соболей, чернобурок брал, шапки бобровые тоже. Привозили в острог из улусов ясак — отбирал для себя Тимофей соболей самолучших.

Однажды по весне выехал Боборыкин на охоты. Ехал воевода со свитой. Далеко в сугревную майскую благодать неслись пьяные выкрики прикащиков да атаманов. От пронзительных посвистов шарахались лошади. Обалдевшее от зимнего острожного житья начальство часто останавливалось. Доставали стоялые меды и водку. Пили, ели и пели до хрипоты. Было уже много выпито и съедено, скул сворочено, бород выдрано. Прикащик Федот Киреев чуть не на смерть объелся свежениной. Заехали далеко. Заехали в Торгунаков аил, стали ловить чернокосых татарских девок. Весь аил спасался бегством.
Пиками переворачивали коробье — искали соболишек, снова пили.

Свечерело. Завалились в юрту. В юрте душно. Разделись, улеглись на полу. Заснули, как нырнули. Клопы, наглые, жирные, маршировали по лицам — никто не чуял.
Ночью раздался страшный, взнявший всех с пола гром: кто-то во сне задел шаманский бубен. Воевода заорал спросонья:

— Заряжай штаны, надевай мушкеты!

Атаман в темноте наступил на стоявший торчмя абыл, и черенок ударил его в лоб. Перепуганный атаман схватил пистолю и выпалил в шубу, черневшую на стене.
Прикащик с воеводой стукнулись лбами. Чья-то потная рожа приблизилась к Тимофею.

— Кыргызцы, — совсем забеспокоился воевода и хватил рожу кулачищем меж глаз. Тихо охнув, рожа провалилась в темноту.

К утру разобрались: пострадал прикащик Киреев Федот. А тут и впрямь кыргызы подоспели. Пришлось удирать на неоседланных конях, в чем мать родила.

Кыргызы вооружены были малыми луками для скорой стрельбы. Кирееву Федоту и тут не повезло. Не успел он взобраться на лошадь, как стрела впилась ему пониже спины.

Так и привез прикащик с охоты шишку на лбу да обломыш стрелы в седалище. Зато воеводу сие вельми развеселило. До слез смеялся Тимоха.
Федот же был мужик мстительный. Не в его обычае прощать зуботычины. Год носил в себе обиду, все скрипел зубами: «Жив не буду, а Тимохе за мордобой отплачу».
Однажды по пьяному делу подсел прикащик к ссыльному головнику.

— Кого ищешь? — спрашивает.
— Где? — не понял варнак.
— Ну, ходишь-то…

Лихой криво усмехнулся:

— Долю.
— Доля, она, брат, склизкая. Вроде бы ухватил ее, вот она, в руках. Ан глядишь, она уже обратно выскользнула.

Помолчали. Федот поставил лихому братину медовухи и напрямую пытает: так, мол, и так. Научи, говорит, как человека порешить, чтобы, значит, и следов не осталось. А сам варнаку ефимок сует. Тот ефимок берет и свой вопрос спрашивает:

— А из каких людей энтот человек будет — из охотников али из пашенных крестьян, а может, из служилых?

Федот на варнака зыркнул.

— Из охотников, — говорит.
— Охотника порешить — самая пустяковина.
— Этта как же, из ружья, што ль?
— Зачем из ружья? Самому стрелять нет надобы. Пущай ружье-от самое стрелит.

Взял и научил…
Гремела собачьим лаем и выстрелами боборыкинская охота. Гон бушевал, то приближаясь, то затухая, то бурно вспыхивая в неожиданной близости. И снова рядом с воеводой ехал Киреев Федот. Воевода был в ударе. С утра Тимофей подстрелил годовалую важенку и теперь, пьяный от удачи и настоек, издевался над промахами прикащика.
Федот выдавливал из себя улыбку, бледность покрывала его лицо, он был весь настороже, как натянутая тетива.
Ночевали в знакомой заимке. В полночь, когда богатырский Тимохин на два тона (туда и обратно) храп сотрясал тишину, Федот встал, трясущимися руками нащупал воеводин самопал. Лихорадочно-поспешно выковырил шомполом из ствола пыжи и картечь, а вместо старого заряда почти на полную длину ствола засыпал губительную меру порохового зелья. Снова плотно забил пыжи и затолкал в ствол деревянный обломыш. Осторожно, слушая бешеные толчки собственного сердца, поставил ружье на прежнее место.

Ночь для Федота прошла, как в кошмаре. То ему виделся воевода с изуродованным лицом, а рядом — самопал с разодранным в клочья стволом. А вот его, Федота, ведут на плаху, и ссыльный коваль Недоля заковывает его в кандалы. Прикащик вскочил с войлочной подстилки, обуреваемый желанием разрядить самопал. Но в избушке обволакивающе пахло пихтовыми дровами и потной сбруей, и Федот, немного успокоенный, заснул.

Поутру охота разгорелась с новой страстью. Загонщики гнали на воеводу сохатого. Дело должен был решить выстрел Тимофея. Охотники спешились.
Федот шел поодаль и с отчаянным нетерпением ждал рокового выстрела.
Бык вылетел из согры, запрокинув голову с тяжелой короной. Воевода опер ружье о подсошок, прицелился. Федот втянул голову в плечи.
Сухо щелкнул кремневый замок.
Тишина.
И сохатый несется на охотников. Потные бока зверя ходят, как огромные мехи, дымясь и шумно опадая.

«Осечка! — похолодел Федот. — Сейчас все раскроется. Убьет! Как собаку меня прибьет…»

— Федот! — рассвирепел воевода. — Подай свой самопал. У мово замок барахлит. — И сунул, не глядя, в трясущиеся руки прикащика злополучное ружье.

Сохатый уходил закрайком леса, бросая сильными толчками тяжелое тело напролом через кусты. Запоздалый выстрел Тимофея не причинил ему вреда. Загонщики на лошадях пытались преследовать зверя, но чащоба остановила их.
Федот между тем за кустышем разрядил смертоносный заряд воеводина ружья. И порешил он в тот день накрепко: бог ли, черт ли бережет мучителя его, только не дано ему, Федоту, убить воеводу. И проникся прикащик суеверным страхом к этому грубому и властному человеку.
Был Боборыкин взглядом остер, лицом рябоват и силу имел дьявольскую. Как-то в Томском городе еще бунт получился, похватали мужики дреколье да к воеводской избе. Воеводы в страхе заперлись на заметы. Все начальство попряталось. Лишь один человек — воеводин племяш Тимоха Боборыкин не сробел, един супротив толпы вышел.
Толпа надвигалась на него, дыша чесноком, потом, водкой, бранясь по-черному, многорукая и разгневанная. Тимофей понял: страшное это дело — толпа. Понял, но не заробел, не испугался.

— Споймать хотите, прихлопнуть, как воробья, шапкой! — заорал Тимоха. — Накось, выкуси! Гилевщики! — нагнул медвежий свой загривок и пошел на толпу так, будто перед ним и не было никого. Двух насмерть зашиб, одного окалечил, остальные разбежались.

Татарове ясачные пуще смерти боялись нового кузнецкого управителя, творящего «камчы-чаргы» — суд кнута. Боборыкин-воевода по данной ему власти мог без оттяжки казнить гилевщиков, «возмутителей супротив державы». Пока до этого дело не доходило. Обходился воевода без кроволитья. Зато недоимки Тимофей Степаныч вымещал на ребрах должников без жалости. Умел Тимофей выжимать прибыль для себя и для государя.

Воевода напрочь заказал казакам являться из улусов без «поклонных» соболей. Соболиная лихорадка захлестнула Кузнецк. Пушнина стала мерилом изворотливости и богатства. Ради нее шли на все. Казакам, годами не получавшим кормовых, волей-неволей приходилось промышлять грабежами. Боборыкин ведал о том доподлинно. Знал и притворствовал, что сие неведомо ему, управителю Кузнецкой земли. Чаял Тимоха: награбленное казаками рано ли, поздно ль ляжет в бездонные его сундуки. Порукой тому были пустые животы казаков и государев хлебный амбар, которым он, Тимоха, располагал, как своим собственным.

Нет оружия сильнее и ужаснее, чем голод. Голод, как палач, нависал почти над каждым обитателем острога, лишь в редкие годы давая отсрочку. За кусок хлеба в голодную пору, случалось, и убивали. За хлебушко головы свои, и жен, и детей своих закладывали. У кого хлеб — за тем и сила. Правду эту крепко усвоил муж неглупый и расчетливый, воевода Тимофей Боборыкин. Хлебом дарил и жаловал за службу, хлеба же лишал строптивцев и неугодных, о хлебе насущном пекся в первую голову. Хозяин Кузнецка повел дело так, что городок стал быстро расти и обрастать крестьянскими дворами.
Люди в остроге были на счету, и Тимофей Степаныч делал многое, чтобы привлечь в Кузнецк людей разных званий: крестьян-переселенцев, гулящих и даже беглых с сомнительным прошлым. Но более всего пекся он о привлечении в кузнецкие присудки пашенных крестьян. «Доколь не осядет тут кормилец-хлебопашец — царствовать в Сибири гладу велику»,— справедливо решил воевода и приказал выдавать переселенцам ссуду и даже бесплатные «подмоги» («чем крестьянин мог дворцом поселитца, пашню распахать и всяким заводом завестися»).
Выдавать подмоги было накладно. Почти каждому переселенцу они требовались, потому как бежала в Сибирь все больше голытьба. Однако Боборыкин подмоги давал.
Каждому по десяти рублей денег (сумма по тем временам значительная) да сверх того по пяти четей ржи, одной чети ячменя, четыре чети овса и пуду соли. Ссуда, которую выдавали крестьянину вместе с подмогой, была обычно меньше подмоги, и на нее воеводский писец оформлял заемную кабалу.

И подмога, и ссуда не были признаком добродетели кузнецкого воеводы. Диктовала их великая нужда в сибирском хлебе, в кормильце-мужике, этот хлеб взращивавшем. И хотя воевода волен был сам устанавливать размеры подмог и ссуд («…а ссуду им и подмогу и льготу давать смотря по тамошнему делу и по людям и по семьям с порукою и примеряся к прежним годам»), выдавались они по указам правительства, а не по милости воевод.

Был Боборыкин Тимоха хват, охулки на руку не клал: и из подмог и из ссуд извлекать выгоду умел. Рано или поздно новосел, получивший подмогу, оказывался у воеводы в кабале. Однако, сказать правду, не токмо о сундуках своих радел оборотистый воевода. Боборыкинской расторопности Кузнецк обязан был первыми запашками. Именно Тимофей Боборыкин положил начало пашенному земледелию на земле Кузнецкой. Крутой сей муж трезво рассудил, что надеяться на привозной хлеб — все одно, что ждать погоды с моря. Не навозишься хлебушка из-за Камня. Да и по карману ли хлеб сей, подскакивавший в тысячеверстных перевозках в цене вдесятеро! Доколе не приложит мужик русский к сибирской нетронутой целине мозолистые свои руки, сидеть тут людишкам голодом. Не татарская мотыга-абыл, не жалкие клочки ячменных засевок — русская соха да кормилица-лошадка, пашенное надежное хлеборобство вырвет людей Сибири из когтей голода.
Так рассудил крепкий хозяин, кузнецкий воевода Тимофей Степанович Боборыкин, а рассудив так, повелел Недоле-ковалю сгондобить несколько сох с железными добрыми сошниками да бороны. И благословенный день первой борозды настал.

Майским погожим утром на сугревной елани в версте от острога выстроились семь разномастных лошаденок — все, что нашлось в Кузнецке и ближних аилах. Лошаденки впряжены были в сохи. Иные из лошадок еще недавно ходили под кыргызами, им было привычней пашню топтать, а не поднимать.

— Начните с пологой ляги, — отдавал последние распоряжения Боборыкин. — На бугры не лезьте, опосля захватим…

Отец Анкудим размашисто осенил крестным знамением и землицу, и лошадок, благословил первопахарей, и трудная работа началась.

— Уроди, кормилица, на старых, на малых, на радость крестьянскую, — молитвенно шептали Омелькины губы.

Им было тяжко, тем, первым, взрезающим убогой сохой своей неподатливую сибирскую дернину. Нет! Взламывающим целину вековечной заскорузлой отсталости, распахивающим поле для будущих всходов в сердцах и сознании ясачных.
Весть о неслыханной русской запашке собрала к Кузнецку аильчан Базаякова улуса. С изумлением глядели улусные люди, как из-под сошников выворачивались жирные пласты земли. Конная вспашка была им в диковинку. Разве может абыл сравниться с сохой!
Оба воеводы — и Боборыкин, и Осип Аничков были тут. Тимофей, довольный, хмыкал в усы:

— Глянь-кось, немаканые каково уставились. С сохи глаз не спущают. Глядишь, и себе такое ж обзаведение устроют. Смекают, значит, что мужик русский дурному не наущит.

Кажется, воеводе нравилось, что ясачные начинают мало-помалу перенимать у казаков их привычки, их тягу к пахоте, к хлеборобству.
Впрочем, кое-чему воевода и сам не прочь был у татар поучиться. Ну, хотя бы уменью по-особому варить железо.
Пекся Боборыкин о расцвете ремесел в Кузнецком, особливо радел об умельцах по кузнецкой части.
Призвал Тимофей Степанович однажды к себе в съезжую коваля Недолю.

— Можешь коренную тайну умельства кузнецкого у татар вызнать? Дюже горазды татарове руду разведывать да из оной железо выплавлять. Сего хитрого искусства они первеющие мастера. Тебе бы. Лучка, стакаться с ними, вызнать бы — из чего у кузнецов добрые шеломы да бехтерцы получаются? Какая такая хитрость ведома им? Вельми великую пользу государю нашему и Отечеству тем явишь.

— А не боишься, что я по дороге тягу дам? — горько усмехнулся Лука в глаза воеводе. — Отпущать, говорю, без конвою меня не боишься? Ссыльный ить я. Государева великая опала на мне…

— Что ты, Лука! Господь с тобой! Слова-то какие говоришь, — обиделся Боборыкин. — Али не знаешь, что я тебя почитаю первым среди ковачей умельцем? А что ссыльный ты — того я не помню и думать позабыл.

Коваль посветлел лицом, весь день потом неопределенно улыбался. Выходит, верит ему воевода.
И пошел ссыльный мастер Лука с котомкою по татарским аилам, забыв обиды старые, и побои от слуг царевых, и этапы, и унижения, и глад велик. Пошел выведывать тайности и секреты вековечного кузнецкого ремесла — не корысти и прибытков ради, но единственно пользы Отечества для. Пошел, как извеку ходили российские мастеровые, не кичась и не гнушаясь чужим мастерством и умельством прикоснуться к роднику мудрости другого народа, к иной, пускай еще и невысокой культуре. Сибирские россияне опыт тот, умельство то по крупицам, по малости собирали, чтоб вернуть его и явить миру уже в ином качестве и во всем русском размахе.

АТАМАН ЛИХИХ — ГУРКА

Зашагал Недоля-коваль ходко по пыльной дороге, улыбаясь каким-то своим думам и вовсе не помышляя о грозных неожиданностях, которые — вполне может быть — ждали его в немирных аилах. Шел без самопала, без сабли даже, неся в котомке лишь нехитрый кузнечный снаряд да горбушку хлеба. За ним мелко семенил толмач Васька Новокрещен, томский татарин, прихваченный Недолей устных переводов ради.

От Кузнецка верстах в десяти наскочили на них неизвестные — все как есть на конях и с оружьем. Впереди ватаги — седой мужик с хищным взглядом. Всадники были одеты кто во что, на седом же — боярский полукафтан красного бархата, поверх кафтана небрежно наброшен летний нарядный плащ — охабень.

«Лихие… — догадался Недоля. — Серые зипуны. А тот, седатый, видать, атаманом у них. Ну и образина! Уж не Гурка ли это душегуб?»

Васька-толмач тоже разглядел всю ватагу, схватил Недолю оробело за руку: «Гурка!»

И тут пожалел Недоля, что не взяли они с собой ни самопалы, ни даже сабли. И хотя за душой у кузнеца с толмачом не было ломаного гроша и ограбить их было невозможно, шайтан знает этих душегубов, — не захотят ли они поизгаляться над безоружными казаками, вспомнив воровские свои обиды на служилых?

«Все одно живым я им не дамся! — сжал коваль кулаки-кувалды. — Одного-двух прикалечу». И шагнул навстречу седому всаднику, навстречу своей судьбе шагнул.

— Куды на коня прешь? — удивился лихой. — Али жизнь не дорога?

— Тебе моя жизнь дешево не достанется, — проворчал Недоля. — Полезешь, так уж и быть, еще один грех на душу возьму, вот этим кулаком по балде поглажу. Все одно я теперя в ссыльном звании…

— Ух, ух, грозный какой! — сделал испуганные глаза краснорожий спутник Гурки. — А свинцовой похлебки не хошь?! В един миг требуху твою эфтой штукой продырявлю.
Рука с пистолью поползла вверх, смерть уставилась на Недолю черным дулом.

— Погодь! — осадил краснорожего Гурка. — Чтой-то мне этот ведьмедь знакомый будто. Не ты ли ссыльный огнищанин Лучка Недоля?

— А хучь бы и я, так что с того?

— Да ты пошто такой бодливый? — сразу подобрел седой.

— Про силу твою я много наслышан. Токмо не сила твоя мне надобна, а искусность в делах ружейных. Замки у двух моих пистолей барахлят. Починить их можешь, чтоб осечки не давали? Как друга прошу — выручи. Ты ведь тоже когда-то погуливал да боярушек попугивал. Слыхал я, через убийство ты сюды попал?

Недоля покрутил головой с таким мученическим видом, будто седой разбередил его старую, саднящую рану.

— Не промышлял я никогда татьбой; не варначил и в убийстве повинен не более того, мною убиенного. Так уж сталось. Силушку некуда девать было. Кулачный бой… Без корысти сие, без злого умыслу. Все по чести — по совести… А пистоли тебе чинить не стану, ты уж, Гурьян, не обессудь.

— Этта пошто ж ты ко мне так? — заерзал в седле седой, и взгляд его потемнел, и металл прибавился в ледяном его голосе. — Али опчество тебе наше не подходит?

— Не буду чинить, — раздумчиво повторил Недоля.

Он хотел сказать лихому в глаза, что не хочет чинить оружие потому, что обращено оно будет против его же друзей — казаков, против человека вообще, но сказать все это не успел. Толмач Васька, дрожавший с перепугу, как осиновый лист, потянул Луку за рукав: дескать, голубчик, не перечь ты этим злодеям. И Лука сказал не те слова, что уже приготовил:

— Не могу я тебе сейчас замки починить, струмента у меня с собой нету. Ежли б на месте, в кузне — другой сказ. А тут нет.

— Ну, это что ж, это верна. Без струменту и вошь не убьешь, не токмо чтоб ружья чинить, — согласился атаман.

— Давай тогда в другой раз. Я к тебе в Кузнецк верного человечка подошлю с пистолями-то. Уж ты, Лука, помогай, будь ласков. А Гурка Твердохлеб в долгу не останется. Завсегда товарищев выручить рад. Нужда приспичит, так еще, глядишь, и к нам переметнешься. Ты ведь тоже от боярской неправды страдалец.

Недоля как-то загадочно улыбнулся собственным мыслям, седой же принял его улыбку за знак согласия и заключил почти ласково:

— Ну, вот и сговорились. Два умных мужика завсегда промеж себя договорятся.

Лихие, видно, куда-то торопились, все время посматривая в сторону тракта; седой попрощался с Недолей за руку, которую тот подал неохотно, и они расстались.
Прощай, Гурка, лихая голова! Разные у вас с Недолей дороги. Тебя дорога через кровь и неправды ведет на плаху, коваля его дорога ведет к бессмертию. Кузнецк, заложенный такими, как Недоля, русскими мастеровыми людьми, будет стоять века, памятником мастерству их и мужеству.

С непонятной какой-то жалостью думал коваль о зипунах. Перед глазами его только что прошла вереница измятых судеб, исковерканных душ, раздавленных надежд. Как легко обнаружить их язвы под покровом напускной бесшабашной лихости!
Недоля еще раз невольно посмотрел в ту сторону, куда подались зипуны.

А Гурка через некоторое время привел свою ватагу к ветхому аилу в надежде найти тут корм себе и лошадям. Аил был так беден, что корма зипуны в нем не нашли, зато увидели нечто чудное. Татарин андазыном — сохой землю пахал. Только в андазыне у него не лошадь, не вол. Люди у него впряжены в андазын. Налегая на волосяные арканы, привязанные к обжам — оглоблям сохи, тащили ее три черных девки и малец. Халаты на них взмокли, лица искажены надсадой.
В руке у седого всадника сверкнула пистоль. Взгляд свирепый.

Испугался татарин не на шутку, забормотал что-то по-своему: не иначе, паштык урусов, а то и сам кузнецкий воевода. И бухнулся «воеводскому» коню в ноги.
Всадник во гневе потряс пистолью.

— Пошто, нехристь, людишек запряг? Н-ну-кось ответствуй, пень таежный!

Татарин с перепугу дрожал крупной дрожью, силился поднять на седого глаза, но не мог оторвать их от земли.

— Нету лошади, кыргызы за долги увели, — бормотал он скороговоркой. — А без лошади совсем худо. Без лошади не вспашешь. Так только, сверху землицу мало-мало ковыряем. Плохая вспашка — худой урожай. Уже пять лун голодом сидим…

Один из верховых перевел атаману слова татарина. Седой всадник задумался. Потом тряхнул головой и ловко соскочил с коня. Татарин в испуге бросился наутек.

— Э-эй, куда ты? Остановись, кузнечик! — крикнул седой. — Возьми коня-то, возьми!

Татарин остановился, уловив в голосе седого добрые нотки. Седой поманил его пальцем. Татарин несмело подошел. Седой сунул в руки татарина узду своего коня.
— Бери коня!

Татарин опешил. Остолбенели в испуге и недоумении черные девки и малый. Они так и стояли с волосяными арканами через плечо. У мальчонки от удивления — рот бубликом. Всадники басовито расхохотались.

— Бери, пока не передумал! — пригрозил седой и размашисто зашагал прочь от аила.

Всадники шагом тронулись за ним.

— Кто вы? — крикнул, опомнившись, татарин.

Один из всадников приостановился, ответил ему по-татарски:

— Серые зипуны мы. Слыхал про таких? Гулеваны залетные. А конем тебя гулевой атаман наш, Гурий Твердохлеб, жаловал. Молись за его душу своему басурманскому богу…

Сказал так и пришпорил коня. Уже из чащи, удаляясь, донеслась песня:

Нам постелюшка — мать сыра-земля,
Изголовьице — зло-кореньице,
Одеялышко — ветры буйные,
Покрывалышко — снеги белые,
Обмываньице — частый дождичек,
Утираньице — шелкова трава.
Родный батюшка наш — светел месяц.

Всадники давно уже скрылись в чащобе, а татарин все стоял, не веря в свалившееся на него счастье: сон это или явь? Однако конь — муругий рослый жеребец в богатой сбруе — стоял рядом и косил на него глазом.
Желая удостовериться, что это не сон, татарин потянул за узду. Конь коротко заржал и взлягнул ногой. Татарин отскочил от удара копыта сажени на три.

— Настоящий! — завизжал он радостно, потирая ушибленное место.

А коваль Недоля и толмач Василий тем временем вышагивали по дороге к Торгуна-кову аилу, и Серые зипуны не выходили у коваля из головы. Вспоминались легенды о зипунах, слышанные им в разное время. И чтобы как-то скоротать дорогу, одну из них пересказал Недоля своему спутнику…

Везли стрельцы казну в Кузнецк. Напали на них Серые зипуны, казну отняли, стрельцов побили. Снарядил кузнецкий воевода погоню. У речки Грохотухи настигла погоня зипунов. Завязалась перестрелка. У служилых и зелья и свинца в достатке, у зипунов зарядов не густо. Отбивались зипуны сколько могли — свинец кончился. А стрельцы уже вот они — напирают. К самой воде зипунов приперли. Что тут делать, как быть? Заметались зипуны по берегу. Свистят над их головами стрелецкие пули. А зипунам и ответить нечем, ни одного заряда нет у зипунов.

— Открывай ларец! — заорал Гурка. — Откупаться от стрельцов будем.

И запустил лапищу в ларец с деньгами. От серебряного звона монет стрельцы стрельбу прекратили, из укрытий выглядывают. Смотрят и зипуны на своего атамана: неужто решил он казну стрельцам вернуть?

А Гурка тем временем монеты в пищальное дуло забивает. Зипуны поняли Гуркину хитрость и тоже стали монетами ружья заряжать.

— Откупаться так откупаться! — И загремели выстрелы с их стороны, и побежали в страхе стрельцы. А зипуны все палят им вдогонку да кричат:

— Вот вам ваша казна, Боборыкины прихвостни! Возвращаем сполна! Заберите ваше серебро, воеводины усердники!..

ОГНЕННЫХ ДЕЛ МАСТЕРА

Около Кузнецкого острогу на Кондоме и Брассе реках стоят горы каменные великие и в тех горах емлют кузнецкие ясашные люди каменья, да те каменья разжигают на дровах, разбивают молотами на мелко и раздробив, сеют решетом, а просеяв, сыплют понемногу в горн, и в том сливается железо, и в том железе делают пансыри, бехтерцы, шеломы, копьи, рогатины и сабли и всякое железное, опричь пищалей, и те лансыри и бехтерцы продают колмацким людям на лошади и на коровы, и на овцы, а иные ясак дают колмацким людям железом же.
Из наказа кузнецкому воеводе Федору Баскакову

На горном склоне звенели кайлы. Торгунакова аила мужики кайлили тут рудный камень. Измельчив, наполняли им ивовые корзины и стаскивали вниз, в распадок, на дне которого журчал ручей. Тут, у ручья, рудный камень толкли и, размельчив намелко, сеяли через решета, тут же в ручье промывали руду, очищая ее от породы.
Над распадком стлался сизый дым. Чахли от него деревья. Тлели и чадили обложенные дерном высокие костры углесидных куч, хлопотали возле них прокопченные углежоги.
Рядом, над домницей, шаяло фиолетовое марево угара. Промытую руду перемешивали татары с древесным углем и засыпали ее в огнедышащее чрево домницы. Пыхтели воздуходувные мехи, нагнетавшие воздух в домницу. Обливаясь потом, качали мехи два чумазых татарчонка. И над всей этой стихией колдовал-чудодействовал немолодой уже, шустрый шорец — плавильного дела мастер. Он был здесь царь и бог, его без крика и ругани слушали все: и углежоги, и толчейщики, и промывальщики, и мальчишки, раздувавшие мехи горна. Одного знака, единственного его слова было достаточно, чтобы мужики добавили или убавили угля в руде, засыпали руду в горн, чтобы воздуходувы увеличили или уменьшили подачу воздуха в домницу. Плавка была его стихией, его хлебом, его ремеслом. Искусство его было сродни искусству доброго повара. И тот, и другой варили — один пищу, другой металл. Но если повар мог попробовать свое варево на вкус, то плавильщик должен по одному только цвету своей огненной похлебки да еще благодаря особому, почти нечеловеческому чувству, по незримым каким-то признакам определить качество и готовность плавки.
Плавильный мастер, щурясь и прикрываясь ладонью от нестерпимого жара, заглянул в лётку домницы. Там, внутри, размягченная адовым жаром рудная масса шевелилась и взбулькивала. Из голубой и красной огнедышащая масса превратилась в белую, тягучую. Казалось, само всесильное, неистовое солнце спрятал кудесник мастер в маленькую домницу. И как было не глядеть на него с суеверной робостью, как было не молиться, испытав древнее чувство благоговения огнепоклонника перед огнем!

Плавильщик несколько мгновений вглядывался в ослепительное око лётки, затем удовлетворенно смахнул пот со лба и что-то крикнул хрипло и восторженно. И тотчас подручные подали ему лом. Мастер сунул лом в огненное варево, стал мешать эту адову похлебку, по которой голубыми и белыми волнами пробегало пламя. Он мешал огнедышащее месиво, сгущая его в форму ядра, шара, а сгустив, ловко вывернул из домницы, обломал шлак и разделил ядро на несколько белых комьев. И тотчас подручные длинными клещами подхватили эти ноздреватые куски, кинули их на наковальни. И разом взлетели над наковальнями молоты, гулко ударили по ноздреватым горячим крицам, рассыпая искры вокруг. Надо было успеть удалить жидкий шлак из пор крицы, пока она не остыла. И ковали работали вовсю.
Обжатые кувалдами крицы ковали передавали обратно плавильному мастеру, он снова кидал их в горнило домницы. Плавка длилась до тех пор, пока железо не стало плотным и ковким.

Огнищанин Недоля ошеломленно и зачарованно глядел на работу плавильного мастера и его подручных, и глаза его вспыхивали восхищением, и руки просили такой же вот огненной, веселой работы.

«Ай, да татарове! Ай, да умельцы! Вот тебе и нехристи, вот тебе и темные головы. Не всякий просвещенный ум свейских да аглицких розмыслов сию природную мудрость постичь мочен».

От аила к аилу, от домницы к домнице ходил Недоля с Васькой-толмачом, расспрашивал обо всем углежогов и рудознатцев, толчейщиков и промывальщиков, плавильщиков и ковалей. И улусные люди, видя безоружность и добродушие уруса-богатыря, никаких своих секретов от него не таили, все показывали и объясняли.
А в Кузнецке тем временем разворачивались события, сильно поколебавшие незыблемость боборыкинской власти в глазах ясачных да и самих казаков.

«ДАЛЕ СИБИРИ НЕ СОШЛЮТ…»

Сразу же после закладки в устье Кондомы Кузнецкого острога было замечено, что место сие выбрано неосмотрительно. В огромном распадке Кондомы лежали скудные галечники, не пригожие для пашни, не пастбищные, с худыми покосами, и явно не подходящие для крестьянствования. Да и для обороны место было выбрано неудачно: низина. Никакого обзора местности. Так и жди нападения кочевых людей из-за горы.

Воеводы, сменившие весной 1618 года Остафия Харламова, сходились во мнениях: место для постройки острога выбрано поспешно, без пригляду и расчета на будущие запашки.

Оно и понятно. Харламов, Кокорев и Лавров с казаками закладывали крепость в метельном марте, обильные снега завалили и Кондому, и весь огромный распадок. Попробуй разберись в этой снежной кутерьме.
Пришла весна, снега стаяли, и для всех стала очевидной неудача с выбором места для города. Об этом отписали томским воеводам Федору Боборыкину и Гавриле Хрипунову. Из Томского ответили наказом переставить острог в более пригожее место — на гору. Там и земля получше, и обзор хороший. Пока шла переписка, в Кузнецке сменилось уже несколько воевод, и никому из них не хотелось брать на себя хлопоты о возведении нового острога. Дело осложнялось еще и тем, что служилые, привыкшие к старому месту, всячески противились попыткам перенести острог на новое место. И лишь хозяйственный Тимофей Боборыкин решился перенести острог. Тут-то сыр-бор и разгорелся.

Лета 1620-го июня в четвертый день пришел в Кузнецкий острог из Томского боярский сын Бажен Карташов с восемью служилыми. Посланы они были к кузнецким казакам помощи ради ставить острог на новое место.
Едва пришед в Кузнецк, и еще не отдохнув с дороги, Бажен Карташов отправился вместе с обоими кузнецкими воеводами в ялике на другую сторону Томи-реки приглядеть пригожее для постройки место. Тем временем, пришедшие с Баженом служилые отдыхали на лужайке близ острога.
Измученным бездорожьем людям острог Кузнецкий показался земным раем. Июньское солнце разморило служилых. Невдалеке ласково журчал синий ручей, прял травку. Пришедших окружили кузнецкие старожилы Пятко Кызылов, Федор Дека, Остап Куренной да Омеля Кудреватых.

— Хиба ж це погано мисто? — повел окрест рукой Куренной. — Река близко, рыбные ловли рядом. Де воны хотять шукат найкраше мисто?

— Кобелям делать неча, так оне на луну брешуть, – проворчал Омеля.

— Им, вишь ты, блажь пришла — место негоже. А ты, казак, давай пуп надрывай, комли на собе в гору вытаскивай, пили, руби, обстраивай с восходу до закату. А харчи — сухарь плесневелый да квасу кружка.

Словно медведь, глухо заворочалась давняя обида в каждом из казаков. Вспомнились челобитные о жалованье, так и оставшиеся без ответа.

— Последнее лопотье сносили: портища да рубахи что у нищебродов — одне износки, а государева жалованья все не видно, — загудели казаки. — Доколь в рубищах ходить будем? В крайности живота свово живем!

— Служилых у государя много, а казна одна, кумекать надо, — изрек пятидесятник. – А ты, дурак, сюды не за тем послан, чтоб с казны тянуть, а пополнения казны ради.
Сказав это, Козьма высокомерно вскинул смазанную маслом голову, как кубок, наполненный премудростью.

— Тьфу, воеводин усердник… — прошипел казак из новоприбывших Ивашко Недомолзин. — Все одно не быть тебе соцким. Здря стараешься. Вечно выпячиваешься, быдто пупок какой. Все вкруг тебя должны вертеться. А на какую холеру нам сдался твой пупок? У кажного свой есть, да может, и не хужей твово, но никто его так не выпячивает, как ты. Токмо себя и уважает. Тьфу!..

Козьма Володимирцов принадлежал к типу тяглых мужиков, совершенно лишенных способности к крестьянствованию. Попав однажды в число казаков, такие крестьяне легко привыкали к казачьей службе, находили ее выгодной и уже не вспоминали о прежней своей многотрудной крестьянской жизни, где все зависело от клочка земли. Преодолев первую, мелкую ступеньку в бесчисленной служебной лестнице, пятидесяцкий судил обо всем веско и непререкаемо, мнил себя чином значительным. Ходил по земле не так, как-нибудь, а каждую ногу с достоинством ставил, чтобы все видели: идет человек.
Глуповато-напыщенное лицо его не отражало на себе ни одной из черт тех голодных и лихих времен, в которые он жил. Никакого унижения он не видел в холопском своем положении.

— Я одного в толк не возьму, — встрял в спор Дека, — как бояре, при такой скудной казне живя, себе хоромы выстраивают? А казак, сколь ни тщится, все никак оную казну наполнить не может. Нонеча вот боле пяти сороков соболей воеводе явили, опричь бобрей да чернобурок, а в кармане все одно — вошь на аркане. Как были голопузые, так и остались. И куды добро деется? Не в амбары ли воеводы, кои мы всем Кузнецком наполнить не могем?

— За Тобольском, на яму, грят, разбойный Гурка Твердохлеб объявился: с товарыщи соболину казну граблють, — вставил Остап Куренной, качнув своей медной серьгою.

— Их, лиходеев эфтих, на чернотропье, беда, как много!
— То разбойннчки, а не разбойники! — возразил Иван. — Разбойников ишшо в самой Московии поискать надобно — не един обоз, всю Русию грабят. Живота от их ни служилым, ни молодшим, ни черным людям.
— Мужикам — сума, князьям — терема. Наш воевода супротив них дитя андельское.
— Тожа ангела нашел! — сплюнул Иван.
— Истинно верно.
— Подале от Москвы народ-то честней будет..
— На Москве-от, сказывают, бояре измудряются — земчуга разны да каменья носют, на простынях спят! Замест пуговиц брульянты пришивают. Каждая така пуговка столь стоит, что всем служилым Кузнецка и за сто лет не выслужить.
— Да ну?! — удивился Омелька. — Ужли така богачества на свете быет?
— Вот те и ну! Бояре, кои в золотных возках ездют, и не помышляют, сколь мужиков по всей Русии с голодухи-то пухнут. Невдомек им, вишь ты, что наш брат завидует не то что жизни боярской, жизни кучера его, а и жизни боярского рысака, коего по приезду и почистят, и поставят в крытую конюшню и овсом накормят. А сколько бедняков и такой крыши над головой не имеют. Вот в законе божьем писано, что пред богом мы все одинакие. Боярин меды пьет да жаркое кушат, а мужик евоный опричь рыбы ничего не знат. По весне-то кора с березы — вот хлеб мужицкий.

— Честность-то ваша от бедности. Всяк честен, покуда взять неча, а как власть обрел, честность ту ровно корова языком слижет, — засмеялся Козьма нутряным булькающим смехом. — Кажный об честности да об равенстве кричит, кто на нижней ступеньке стоит. Потому как завидки его берут к тому, который повыше. А как сам на ту ступеньку вскарабкался, так уж и крик ему совсем ни к чему, и дум об этом самом равенстве — никоторых. Кричим-то об честности да об равенстве, а мыслим-то местоположением с теми, что повыше, поменяться. Иде оно, равенство-то, в чем? Чтобы все с худяком Омелькой равные стали али ровней воеводе? А может, самому думному боярину? Молчите?! То-то и оно. Не было его, этого самого равенства, и быть не должно!

— Эх, жисть, гужом те подавиться! Хужей, чем при Владиславе Жигимонтовиче, сынке польского круля.

— Смута по всей Русии, пожоги да смертоубийства. Приписные крестьяне бегут, тоже и поместные. Иных хватают, бьют нещадно и опять же в прежнее тягло — к помещику али в казну. А иншим счастливится, особливо тем, которы утекли за Дон — в Сечь али к Зимнему морю в ушкуйники подались. Оттеда их ни Сыскной приказ, ни помещик достать не могет. Многие нонеча в нетях.

— Да што, мужики! Не токмо они — стрельцы московские и те крамолятся. Годами вроде нас ни полушки жалованных не получают. Тоже лютуют. Шубам боярским нонеча за Москву-реку ездить опасно. В Ростове, слыхать, не довольны, в Коломне, слыхать, не довольны, в Нижнем Новгороде вовсе — котел кипит.

— Ну, будя молоть облыжно! — оборвал Козьма. — А то этак, чего доброго и до государя доберетесь. Вас послухать, так на Москве одни живорезы да головники. Что ни боярин – то душегуб, что ни воевода — мздоимец. Токмо мы хорошие. А кому не ведомо, что казаки — шарпальники первеющие? Искони сие ведется. Исстари государям от казачишек одни беспокойства. Добро еще коли страсть казачью ко разбою удается на дела благие поворотить, как сие с Ермаком Тимофеевичем случилось. Ан редко казачьи дела для ради Русии служат. Чаще бунты от казацтва бывают. И учиняется гиль с таких вот разговоров.
Он говорил как человек, не до конца уверенный в своей правоте.

— Будешь шарпальником, як нужда пристигне, – заиграл желваками Куренной. —Мы ли придумали казачество наше? Чи не знаешь, шо по породе сие ведется? У боярина и сын боярин, у казака казак родится. У мене вот уся родова казацкая: батько казак булл, дидко — також, можа ишшо и пращур мий саблей хлиб зароблял, а уже мене сам бог велел шарпальником быть.

— Словеса ваши бубновым тузом (бубновый туз — отличительный знак, пришивался к одежде каторжан) пахнут, — отмахнулся от него Козьма, — прослышит воевода про разговоры эти, мигом на чепь да в подклеть, а посля того — в ссылку. Воеводский суд короче вздоха. Не заздря Тимофей свет Степаныч под съезжой-то избой подвалы изрыл, ни един не пустует.

— Это каки таки подвалы? — с напускной простоватостью поинтересовался Иван Недомолвин. — Это в коих Тимоха в мордобое да в допросах с пристрастием изловчается?
Пятидесятник метнул на Ивана недобрый взгляд, словно горячей смолой мазнул.

— Не казацкое это дело — разговоры разговаривать! — рявкнул он со внезапной злостью на плюгавого Омельку Кудреватых. — Казаки мы, вои, ратники — не бахари какие, не шпыни балаганные! И без нас болтунов премного, а раньше и того больше было, ныне уменьшено — языки им урезают да в ссылку. Бунт-то ваш на коленях! Ерои!

— Я-то што, как люди бают, этак и я, — забормотал Омелька, сделав глупое лицо и прячась за спину Ивана Недомолвина.

Казаков словно взорвало. Заговорили все разом, горячо и невпопад.

— А ты нас не началь и не пужай! На кажен роток не накинешь платок.
— И ссылкой нас не стращай! Надивились мы тут на всякое…
— Не бойсь, мужики! Дале Сибири все одно не сошлют.
— А хужей нашего Кузнецка, вот те крест, не найдется. Самое что ни на есть загиблое место. Запихали нас сюды, ровно в гроб, заживо. А сказать слово поперек не моги, так сразу же тебя и на чепь.
- Оченно не любят правду в глаза управители наши, — бил себя в грудь Иван.
— Неча, мужики, брусить, надоть сесть в бест (Сесть в бест — отказаться от похода до выдачи жалованья).
Эх, победные головушки (Победные головушки — терпящие горе, несчастные) – казацкие!
Они на бой и на приступ — люди первые,
А ко жалованью — люди последние…

Казаки распалялись все больше — даже не слышали, как к берегу причалил ялик и из него вышли оба воеводы — Боборыкин и Аничков, а с ними боярский сын Бажен Карташов. Оприметив бурно расходившуюся сходку, Тимофей косолапо двинул в сторону толпы. Постоял позади казаков, слушая, кто и как говорит, а затем раздвинул сильным плечом толпу. Поискав глазами Ивана

Недомолвина, схватил его набрякшей пятерней за горло:
— Ты что, сучий сын, гиль заводить?!
И вдруг заорал во все горло:
— Взять его за приставы! В подклеть смутьянщика, в железы!

Лицо Ивана налилось кровью, он пытался высвободиться из тисков душившей его воеводиной руки.
Толпа колыхнулась и сдвинулась теснее. Замелькали кулаки. Воеводу гнули к земле. Он стряхивал кого-то, бил в чьи-то потные лица, но сзади на него навалилась тяжесть нескольких напряженных тел. Его били под ребра и в грудь, били яростно, а потому бестолково. Осипа Аничкова и пятидесятника, вяло пытавшихся защищать воеводу, отшвырнули прочь. Боярский же сын Бажен Карташов даже не пытался остановить казаков. Втайне он был доволен случившимся. Он, как и все казаки, полной мерой хлебнул лиха от воеводства обоих Боборыкиных.

…Три дня не выходил воевода из дому. Воеводиха меняла мокрые полотенца на синяках его и подтеках. Перемогая боль под ребрами и в груди, диктовал воевода дьячку челобитную, кою адресовал он дядюшке своему, воеводе томскому Федору Боборыкину:

«Господину Федору Васильевичю Тимофей Бабарыкин, Осип Оничков челом бьют. В нынешнем, господине, во 128-м году июня в 4 день пришел, господине, к нам в Кузнецкой острог ис Томсково города сын боярской Баженко Карташов с Томскими служилыми людьми. И мы, господине, служивым людем велели острог ставити за Томью рекою на угожем месте, у пашен и у сенных покосов и у рыбные ловли, где бы государю прибыльнее, наперед бы не переставливать. И служивые люди нас не послушали, за Томью рекою на угожем месте острогу не ставят: нам де пашни ненадобны, добро де нам старое место. И мы, господине, хотели послать с отписками к тебе в Томской город, и они, господине, прислали к нам ото всех служивых людей Иванка Недомолвина; и Ивашко Недомолвин сказал: мы де вам с отписками в Томской город отпустить неково не дадим, у нас де отрежены мимо Томской город свои челобитчики 4 человека, а Томской де нам указ сошел, у нас де з головами и с конными канаками говорено: мимо старое место (острога) нигде не ставити. И мы, господине, велели служивым людем Ивашка Недомолвина взять и хотели послать в Томской город, и служивые люди нас не послушали. И мы, господине, за Ивашка Недомолвина принялися сами, и служивые люди: Данилко Крюк, Митька Згибнев, Мишка Кобыляков, Путилко Кутьин меня Тимофея били и отписку твою у меня изодрали. А иные служивые люди: Кондрашко Березовской, Дружинка Щедра, Кормашка Михайлов, Ивашка Згибнев, Якушко Черногузов, Митька Черной, Еремка Степанов, Петрушка Осетр. Семейка Савицкой говорили: набейте де им бок, и они де вперед за служивых людей не приимаютца. А заводят, господине, тое статью Кондрашко Березовской да Дружннка Щедра для тово, чтоб на новом месте острогу не быть».

После этого случая отношения воеводы с казаками стали совсем никудышными. Несмотря на крутой характер, Тимофей понимал: жесточью тут не возьмешь. Острог и без того напоминал зелейный погреб: достаточно малой искры, чтобы все, что создавалось в течение двух с половиной лет, полетело к черту.
Серые зипуны Гурки Твердохлеба рыскали вкруг острога, и многие казаки к ним благоволили. Воевода подозревал даже, что кое-кто из казаков с зипунами знается, но поделать ничего не мог. Каждый необдуманный шаг теперь мог стоить ему жизни. В дремучих сих местах суд не долог…
И воевода, случалось, отыгрывался на аманатах. В прирубе воеводского дома висела плеть-шелепуга с железцовыми охвостьями, коей воевода порол ясачных самолично, выпытывая о замышлявшихся бунтах. Было тут побито-покалечено. Лилась тут татарская кровь да слезы улусных жонок.

История знает уйму примеров, когда мучители, попадая во власть собственной алчности, сами становились жертвами палача; иные же, избежав суда присяжных, кончали с собой, приговоренные к смерти собственной совестью. Боборыкин не относился ни к тем, ни к другим.

Боборыкин шел к богатству напролом. Кузнецкая тайга была его кладовой. При этом он не щадил ни казаков, ни ясачных. Аманатов воевода держал в черном теле, выдавая каждому по ведру воды и снопу необмолоченного овса на неделю, чем еще больше распалил ненависть кочевых князцов. Не раз кыргызы снаряжали послов к царю с явочными на воеводу, державшего заложниками их жен и детей. Все челобитные о Тимошкиных зверствах увязали в тысячеверстном сибирском бездорожье. Недовольных ждала дыба в подклетях съезжей избы.

В страхе можно держать человека, семью, даже целый улус. Весь народ в страхе не удержишь. Побежали татары с насиженных мест, опустели аилы. К кыргызам уходили татары, уходил и ясак. У кыргызов не мед, да все привычней. К тому же лета 1621-го в уезде случился неурожай кедрового ореха. Кочевала векша, переплывала речки. Соболи на берегу подстерегали и хватали мокрых белок. А когда белки ушли, за ними ушел соболь. Ясак оскудел. Зубатые палки Боборыкина бессильно лютовали.
Пользуясь недовольством татар, промышляли разбоем степняки. В пору боборыкинского воеводства кыргызы совершили один из самых опустошительных набегов на Кузнецкую землю, о котором речь у нас пойдет дальше.
Зачесали затылки бояре Казанского приказа.

Три года простоял Кузнецк, а государевы «ясапшые кузнецкие волости» ясаку давали все еще мало и неохотно. Боборыкинские крутые меры довели до отчаяния улусную бедноту, но были бессильны привести в повиновение князцов. Русские по-прежнему контролировали лишь земли, прилегающие к Кузнецку. Далее, в предгорьях Алатау, паслись бесчисленные кыргызские табуны, кочевали белые калмыки, неучтенные, лепились друг к другу татарские аилы.

Осенью 1622 года, как гром средь ясного неба, грянула весть: боборыкинское воеводство кончается. И впрямь, молва права оказалась. Засуетился Тимофей, помягчал как-то, и уже не было в нем прежней замашки — чуть не то, в зубы давать.
Терялись в догадках служилые: кого же воеводой-то скажут? Наконец, стало известно, что в воскресной проповеди отец Анкудим произнесет нечто важное, что прольет свет на предстоящие события.
В воскресенье в церковь пришли все.

В полумраке церквушки волчьими глазами мерцали желтые огни лампад. На душе у прихожан было зябко и тревожно. Из всех углов тянуло плесенью, которую не в силах были перебить запахи ладана и лампадного масла. Голоса нескольких певчих из казаков, из коих выделялся дискант Омели Кудреватых, звучали напуганно и уныло. И хотя в проповеди отца Анкудима не прозвучало ничего, кроме туманных упреков в адрес некоего «властолюбца злосотворшего предержащего», все отнесли это к Боборыкину и были рады сим намекам, как предвестнику скорой смены воеводы, ибо раньше такие слова могли кончиться для попика плохо. Проповедь свою отец Анкудим кончил, будто камень бросил, совсем уж зловеще — словами писания:

— «Близко погибель Моава, и сильно спешит бедствие его».

Казаки красноречиво переглядывались. Старики, глухо постукивая палочками, говаривали:
— Гумага прийшла — новый воевода едет.

Уж и поименно узнали: Евдоким Иванов сын Баскаков зовут воеводу. А еще сказывали, добряк новый воевода, и нет у него в заводе служилым зубы считать. Гоже так-то.
Отец Анкудим готовился к торжественному богослужению — каждодень прополаскивал сивухой глотку, дабы достойно гаркнуть новому властителю «многая лета». Мздоимцы из боборыкинской канцелярии поспешно придумывали способ переложить вину со своих голов на Тимохину. Благо репутация его давала к этому предостаточно поводов.

Боборыкин торопливо заметал следы. Двери подклетей и аманатской были открыты: из затхлых, земляных нор выползали изможденные сидельцы. Иные были седы и с пепельными серыми лицами, иные молоды, но в новых морщинах. Выходили, не веря в освобождение.

СМЕНА ВОЕВОДЫ

С последними стругами с понизовья, из Томского, нагрянул сотник со стрельцами: привез в Кузнецк партию колодников. Партия была невелика: тяглые мужики числом семь, сосланные за пожоги, худородный помещик, в разбое уличенный, да три пленных немчина. А главное, привез сотник грамоту за царевыми печатями.

Гроза татар, мучитель служилых, воевода брал свиток, и руки его мелко дрожали, и липкий пот проступал на бледном челе. Запоздалое раскаяние проснулось в дремучей душе воеводы. Жизнь, вставшая на дыбы, как норовистая кобыла, била его по зубам.

— Чти! — сунул Тимофей свиток подьячему и стал раздирать душивший его ворот рубахи, словно то была петля, а не ворот. Подьячий, как ему показалось, слишком мешкотно распечатывал грамоту, и Боборыкин выхватил ее из рук канцеляриста. Дрожа, как в лихорадке, искрошил черные печати, перескакивая с буквы на букву, стал читать длиннущую склейку с росписями дьяков на каждом скреплении:
«От царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Ругии в Сибирь, в Кузнецкий острог, воеводе нашему Боборыкину Тимофею».

Смысл писаного ускользал от него, мысли в голове путались. Мозг безотчетно отметил: склейка долгая, не пожалели гумаги. А гумага добрая, немецкая… Стопа — четыре гривны. Не к добру это.
Комкая фразы, почти не понимая смысла, с трудом добрался до середины. Мозг бессознательно ухватился за главное:
«… А ждать Боборыкину Тимофею приезда в Кузнецкий острог нового воеводы Баскакова Евдокима Ивановича и сдать тому острог и всякое строенье запасы…»

Боборыкин дочитал грамоту до конца. Свиток кончался обычной фразой:

«Писан на Москве лета 7129-го октября в 3 день».
На обороте красовалась выведенная полууставом витиеватая роспись: «Дьяк Федор Апраксин».

У Тимофея будто гора с плеч свалилась. Даже зубы перестали стучать. Слава те, господи, пронесло! Не на чепи, не в железах отбудет грабитель ясачных Тимошка Боборыкин.

Тимоха-хват догадывался, что стоны ясачных долетели-таки до ушей думных бояр. И учинили бы сыск бояре, да, к счастью воеводы, Сыскной приказ в те поры более был занят розыском утеклецов. Правительству было не до крошечного Кузнецка, бунты сотрясали провинцию.
Недавняя польская интервенция и опустошительные походы на Москву гетмана Сагайдачного вконец разорили кормильца мужика. А попытка казны залатать прорехи с помощью новых обложений довершила разорение крестьян. Последние времена настали.

«…А по заводу литовских и русских воров учинилась великая смута и воровстве на Москве», — говорится в «Актах исторических»; «Акты Московского государства» вспоминают: «как грех ради наших в смутное время литовские люди сидели в Москве».

Ногаи пустошили украйны, переплывали Оку, воевали земли коломенские, серпуховские, боровские. На подмосковную Домодедовскую область дерзнули пойти! А тут и свои, голодные ратники, без жалованья сидючи, учали грабить. Тиуны, емцы (Тиуны, емцы — сборщики податей), сбирая ратникам жалованье, грабили тоже. Дума принуждена была отозвать их и на самих тяглецов-крестьян возложила сбор и доставку денег в Москву. Крестьяне оказались честнее тиунов, погрязших в посулах — взятках.

Ограбленные иноземные купцы выговаривали льготы, и государь, боясь лишиться остатков торговых связей, шел на уступки «для иноземцев, для бедности и разорения».
Церковь во все времена умела обращать беды народные в звонкую монету. В тяжкие годы приходы ломились от страждущих. Церковная скарбница жадно пожирала бедняцкие гроши. Церковь не упускала случая отхватить кусок пожирней и от царева пирога. Жалуясь на разоренье от литовских людей, монастыри просили вернуть им льготы старые и подарить новые.

Зорена была Московия многожды, да не пала, не загибла и гордость не утеряла. Напротив того, находила в себе силы обживать и осваивать цинготные, неверстанные сибирские землицы». В бесчисленных бранях выковывался свободолюбивый и гордый русский характер. Национальная гордость русичей восставала всякий раз, когда на горизонте являлась угроза иноземного вмешательства, «…царствующий град Москва и государство наше от воров, от польских и от литовских людей и от наших изменников очистилось… немцам же аглицким, кои было пошли к Архангельскому городу Московскому государству на помочь… повелел отказати: бог очистил и русскими людми».
Как равные среди равных, держали себя с иноземцами русские послы даже в тяжкие для Руси годы.
В Мадриде послов русских без околичностей спрашивали:

— То верно ли, что Москву зорят почасту чужестранцы?

Послы сдержанно ответствовали:
— Брани случались. Ан всему свету ведомо: на Москву с войною быть — дело неприбыльное. Этто ваши, гишпанские пристани зорят арапы каждогодно. Сами мы, лодьями идучи, ваши зореные морские города зрили и об том печаловались.

Королева испанская готовила на Москву грамоту ответную. Послы и тут свое дело правили: «…чтоб в грамоте, какову шлют с нами на Москву, титлы преименитого Московского государства были писаны сполна». Несчетное число раз переписывала королевская канцелярия грамоту. Но и тут послы недовольны остались: грамота подчищена оказалась. «И нам такой чищеной хартии казать на Москве не доведетца». Грамота переписана в сотый раз, но тут оказывается, что «хотя титульные речи написаны сполна, а не по чину. И вы бы которы слова у вас писаны позади, поставили напереди».

Испанцы объясняли: «Российских титулов гишпанскою речью нельзя перевесть слово в слово, для того, что грамматика не сходствует». Послы упорствовали: «Хоша и не сходствует, но вы для всемирного спокою и тишины и для первого, любительного к вам приезду учините в грамоте по-нашему».

Российские государи зело болезно принимали любое сокращение или описку в долгих их титулах. Велось сие еще с Ивана Грозного, исчислявшего свой род от римского цезаря Августа и считавшего многих монархов худородными.
«Нам твои титулы дьяк до обеда вычесть не поспел, — издевался Грозный над «звягливым» поеланьем шведского короля. — В которых ты своих чуланах откопал, что твой род от кесарей римских? А на Москве добре ведомо, что твой род сермяжный. Ты забыл, а мы знаем: твой родитель, в рукавицы нарядяся, по рынку ходит, коней меняет, жеребцам в зубы смотрит. И ты над твоими думными боярами не больше и не краше старосты в деревне. И потому тебе непригоже с нами, великим государем Московским, лицо в лицо грамотами ссылатись. А пиши ты к нам через наместника…

…Еще звонишь ты в большой звон, что Москва твои рубежи воюет. Мы про то не слыхали. Знатца, порубежны мужики спьяна подрались, а твому величеству война приснилась…

…Не затевай! Не мастери кроволитья. А некоторы плачевны гласы во вселенну пущены, что московский де царь великость новгородску потоптал, и я спрошу: «Тем ли Новгород велик был, что с Литвою стакався, на Московское государство злоумышлял? То ли теперь Новгороду бесчестье, что со всею Русией в единомыслии стоит? «Еще пишешь, будто Москва украинные города от латинских королей отлучить замышляет. А и то бы не дико: вера едина, язык един… А что твое величество, взяв собачий рот, лаю пишет, будто я твою жену у тебя отымаю, и о том у нас много смеху было… А твоя королева нам не надобна. Никто ее у тебя не хватает».

Прошедшие с той поры семь десятилетий были окрашены кровью беспрестанных сражений.
Не единожды вставали русичи, забыв обиды старые, спасать землю отцов. Иноземцы с удивлением примечали: «У них обиды внутренние минуются, едва накатятся страхи посторонние».

А обид накопилось от веку премного.
Мизинные люди крамолились, что бояре друг другу норовят и государство разоряют, что лучшие люди и в осадное время сытно живали, запасясь черных людей трудами. Тяглецы жаловались на мытарей: «Насильствами оброк на нас кладут». Изнывали пригороды: «пятинною деньгою мучат посадских» да к тому же «черный бор (Черный бор — единовременный экстраординарный налог) имают».
Гнев народный дремлет чаще всего в глубине, внутри, подобно огню, что остается в тайге после того, как пройдут по ней огненные языки пала. Огонь вроде бы утих, утихомирился, пламени не видно, но стоит разрыть золу, и вспыхнет жаром слой смолистой хвои, сухого мха и торфа, накопленный временем.

Польская интервенция расшатала до корня хозяйство кормильца-хлебопашца. Разоренные хлебопашцы разбрелись по Руси до самого Камня, и многие за Камень перевалили. Неверстанные, тучные земли Сибири виделись крестьянину последней пристанью. В Сибири, слышали они, никто не обложит их податью «от дыма, от рала, от каждого злака».

Дозорные книги пестрели отметками: «пустошь, что была деревня», «двор пуст, холопи збрели без вести», «кормятся христовым именем», «скитаются меж двор».
Сибирские князцы были хорошо осведомлены обо всем происходившем в Русской земле. Стоило Руси попасть в беду, как это сейчас же отдавалось эхом за Камнем. Тотчас там находились любители половить рыбку в мутной воде. Мизинные улусные владыки начинали науськивать на русичей улусную бедноту, набеги и кроволитья учащались. Казаки тоже шалили: грабежи стали делом обычным. Умыкали и татарских жонок, жили с ними, с некрещеными. Некоторые — из начальных — целые гаремы содержали, а перед походами закладывали жонок, словно шубы, на срок, проигрывали их в зернь да в карты. И не помогали тут ни отлученья от церкви, ни указы правительства. Их теперь никто не слушал. Кому до этого было дело!

Воспользовавшись неразберихой, некоторые сибирские воеводы под видом усмирения ясачных принялись грабить улусы, чем надолго поссорили инородцев с русскими.
На Москве в Сыскном да в Разбойном приказах денно и нощно разбирали бояре дела гилевщиков. Из пыточных раздавались стоны, ползли предсмертные хрипы задушенных, в поте трудились заплечных дел мастера. В монастырских да острожных подклетях, среди прозеленевших осклизлых стен раздавалось эхом: «милосердие государя… каторга навечно… в Сибирь ссылка… четвертование… заменить повешение… подвергнуть расстрелянию… лишить животов… поселение в Сибирь навечно… государь соизволил…»

Пыльные, помятые люди, с рваными ноздрями и ушами, бритые, влача колодки, тащились в Сибирь под конвоем. А мощные бунты продолжали сотрясать государство. До Кузнецка ли было в те поры правительству!
Трудные «бунташные» годы переживала страна. И кузнецкому воеводе отпустили грехи за малую прибавку к соболиной казне. Однако бояре пеклись о том, не поубыточилась бы с меною воеводы государева соболиная казна. А посему наказ новому воеводе глаголит:
«А однолично тебе, будучи в государевой службе в Кузнецком остроге, с ясачных людей ясаки и всякие государевы доходы, какие собираются в Кузнецком остроге, собирати с великим радением и расправу меж всяких людей чинити вправду, по государеву крестному целованию, и татар и остяков от русских людей от обид и от насильства оберегати и к ясачным людям ласку и привет держати и воров от воровства унимати и наказания и обороны чинити и ясаков лишних с ясачных людей не писати и у ружников и оброчников хлеба на себя не покупати, а самому никакими товарами не торговати и в иные города и в уезды с товары торговати и покупати от себя не посылати и вина воеводе не курить…»
Перед отъездом Тимофей Боборыкин открыл сундуки кованые, доверху набитые соболями. И на смену смертному страху пришла мысль чудовищная: «Москву могу купить… вкупе с Разбойным приказом».

Чаяли казаки: послабленье выйдет им при новом воеводе. При старом-то хватили лиха — на десяти возах не увезешь. По пять лет государева жалованья не получали. За хлебушко лежалый, прогорклый от совместного с солью хранения в боборыкинском амбаре, скидали последнюю одежду. Дошедшие до крайности, дабы спастись от голода, жен своих за четь муки закладывали…

Ждали Баскакова, как бога, встречали, как государя, — чуть не у самого Томского города, на Казачьем тракте. Начальство снарядило эскорт казаков отборных. А было тех казаков числом семь — ровно столько, сколько коней в крепости набралось. Впереди ехали дети боярские, за ними атаман казачий, затем два пятидесятника, а уж после всего этого начальства два принаряженных казака не из малых. Груди казачьих червчатых однорядок сверкали серебром наградных денег.

Едва экипаж показался на дороге, ружейной пальбою приветствовали нового кузнецкого управителя.
Баскаков был зол: бока обломало на ухабах, однако ручкой милостиво помахал казакам из возка. А когда подъехали к воротам крепости, сошел воевода на землю Кузнецкую — не на землю ступил, на ковры самотканые. Подхватили его под руки пятидесятники, и полетели в ноги воеводе кафтаны собольи, сорванные с плеч услужливыми руками.

— Извольте, ваша милость, осчастливить студеный край сей благополучным прибытьем. Нижайше просим… Осторожненько, осторожненько… не оступитесь.
Улыбнулся Баскаков довольно: встречу ладят большим обычьем, воеводского чина достойно. Коней распрягли расторопно и испуганно…

Дека смекнул: и этот до соболя охоч и к лести не равнодушен.

Новый в отличье от Тимохи был одышлив и рыхл на вид, будто сделан из сырого теста или другого расплывчатого материала. И оттого казалось, что он, как вода, вот-вот примет форму другого сосуда. По обличью нельзя было определить, молод он или стар. На лице его, как бы слепленном из сырых и красных котлет, виднелись невыразительные, ненужные глазки, а голова была покрыта медного цвета стружкой.

— Экие телеса наростил! Тройное пузо, — шептались казаки. — Сущий хряк. Мордень толста — зенок не видно…
Одевался Баскаков во все новое и дорогое, а все будто с чужого плеча, будто чужие обноски донашивал.
Странная это вещь — одежда! Вроде бы и отдельно она от человека существует, и сменить ее хозяин может в любое время. Но сколько бы человек одежду ни менял — сидеть она на нем будет так, как уж он скроен сам. На неряхе да увальне самое что ни на есть изрядное шитье висит кое-как, там морщась, тут топорщась. То же и на обрюзгшей и рыхлой какой-нибудь фигуре… Зато каково любо-дорого смотрится даже самая простецкая одежонка на ином ладном молодце!

Одежда Баскакова существовала будто бы совершенно отдельно от него. Каждая вещь на нем как бы кричала: «Поглядите, какая я новая да красивая и на какого урода меня надели!»
Была у воеводы престранная манера: по временам сплевывать перед собой. И, если стоял перед ним человек, плевок приходился ему прямо в лицо. И сего воеводу приняли ко всему привыкшие кузнецкие казаки.
«Ништо, и из этого кислую шерсть выбьем, как из боборыкинского племяша», — думали старики, пряча в дремучих бородах хитрые усмешки.

Была у Евдокима Ивановича воеводиха. Супруга нового кузнецкого управителя окружила себя людьми расторопными и через них оправляла все хозяйственные дела мужа. Злые языки утверждали даже, что она, Растопыриха, ворочала воеводством вместо мужа, а Евдоким-то Иваныч был в ее делах вроде пристяжного мерина. Впрочем, они, эти злые языки, поговаривали кроме того еще и о чрезвычайном сребролюбии дражайшей супруги Баскакова. Что же касается взяток, то пускай они отсохнут, те злые языки, возводящие на воеводиху напраслину! Не брала она взяток. Нет, нет и нет!
Правду сказать, был у нее мех чернобурки, имевший свойство волшебное: сколько бы она его ни продавала, чудесный мех в считанные дни оказывался у своей прежней хозяйки. Продавала она его по разной цене, смотря по значимости дела и достатку просителя. И не ее вина, что чудесная чернобурка вскоре без всякого волшебства возвращалась обратно к воеводихе в виде подарка.
Сам же Евдоким Иванович о коммерциях сих и слухом не слыхивал, поминков не принимал, не говоря уже о посулах. Была у него, однако, маленькая слабость — любил он разные игры: тавлеи, зернь и прочие, на кои приглашал людей справных — казачьих голов, целовальников да улусных старшин — паштыков. И разве его вина, что все они усиленно проигрывали — червонец за червонцем, соболя за соболем. И нередко случалось проигравшим уходить из воеводского дома в чем мать родила. Если же в числе проигравших попадался гордец, коему нагишом через острог идти было неловко, то и тут Евдоким Иванович проявлял гуманность, дозволяя великодушно проигравшему покинуть воеводский дом в одежде. Из любви к проигравшему, конечно. Правда, в этом случае незадачливый игрок становился должником Баскакова на неопределенный срок…

Старый Кузнецк на реке Томь

Для сравнения: в Пермской области – 89, в Томской – 64,8, в Омской – всего 27,5. Самая большая река Кузбасса – Томь. Ее длина – 827 км, а площадь бассейна -62 тыс. кв. км. В Томь впадает 115 рек. Площадь водосбора – 62 тыс. кв. км. Питание Томи на 40% снеговое, на 33% – дождевое и на 27% – подземными водами. Средняя скорость течения – 0,33 м/сек на плёсах и 1,75 м/сек на перекатах. От Новокузнецка до Томска 24 переката. Родилась Томь 350 тысяч лет назад. Есть у нашей реки и тезка – приток Зеи в Амурской области. При этом надо сказать, что река Чулым по длине превосходит Томь, но протяженность Чулыма по нашей области составляет всего 25 км.

Кузнецкое море – это вам не шутка. 285 миллионов лет назад, в палеозое (каменноугольный период), оно занимало весь центр области. Пышная тропическая растительность украшала его берега. Древовидные плауны, хвощи и 30-метровые папоротники толщиной 2 метра и стали основой формирования углей: каменного, бурого и антрацита.

Больше всего рек,озёр и островов в своей черте имеет Новокузнецк. Рек и ручьёв в городе 48 (!): 24 из них – правые притоки Томи, 22 – левые плюс канал от Томи к ЗапсибГРЭС. Озёр в городе 313 (!): 179 – по правому берегу Томи, 79 – по левому, 53 карьера, Спасская курья в Притомском и озерцо на острове Кешев. Учтены, разумеется, все, даже самые маленькие непересыхающие озёра, курьи и пруды. Островов в Новокузнецке 137 (!): 115 – на Томи и 22 – на Кондоме (учитываются острова в момент самой низкой воды, т.е. в августе). Для сравнения: в Кемерове 20 речек, озёр – 34 (14 – по правому берегу Томи и 20 – по левому), а островов -14. Из рек Кузбасса шире всех в половодье становятся Яя и Иня – до 3 км.

Крупнейший в Кузбассе порог расположен на реке Мрассу – его протяженность 5 км. В 17-18 веках он назывался Сцинским, в 19 веке – Мрасским, сейчас – Хомутовским.

Мрасский порог. Общий вид

У его начала поставлена скульптура женщины с ребенком – в память о погибших здесь в 1962-м году туристах из Осинников. Самый высокий водопад – на реке Тайжесу. Водопад обрушивается с 50-метровой высоты из кара (цирка) – огромного чашеобразного углубления, что возникло из-за морозного выветривания. Грохот этого водопада в период наибольшей активности слышен за 3 километра.

Самое большое озеро – Большой Берчикуль: длина – 8, ширина – 4 км, акватория – 32 кв, км. Вытекает из озера лишь 1 речушка, впадающая в Дудет (бассейн Чулыма).

Озеро Берчикуль (фото Александр Иванович Мосин)

Самое глубокое озеро Кузбасса – Среднетерсинское – его глубина 80 м. Самое холодное озеро Кузбасса – Высокогорное (оно же – озеро Выпускников) – красивейшее каровое озеро с кристально чистой водой в основании огромного и величественного амфитеатра Поднебесных Зубьев на высоте 1.000 метров над уровнем моря. В середине июля температура воды у поверхности не превышает + 7 градусов, по берегам ещё лежит снег. Глубина озера – до 40 метров. Из озера вытекает одноимённый – Высокогорный ручей, впадающий в Бель-су. Вода в ручье в середине лета прогревается до + 9 градусов.

Озеро Выпускников (Фото WAler)

А вот по другую сторону хребта – уже в Хакасии – озёра ещё холодней: лед синего оттенка плавает в них даже в жарком июле, а температура воды не превышает 4 градусов. Самый большой родник – Чаша – также находится в Кузнецком Алатау, в 8 километрах от Томи. Диаметром в три метра и почти столько же в глубину, он до краев наполнен кристально чистой и весьма холодной водой. Ежесекундно родник Чаша извергает из себя более десятка ведер воды, давая жизнь ручью, текущему в Амзас.

Самые низкие в России ледники – в Кузнецком Алатау – 91 ледник общей площадью 6,75 кв. км на высоте 1250-1450 метров над уровнем моря, что на 1000 метров ниже обычного. Снег покрывает к июлю около 10 % вершин – как остроконечных, так и сглаженных. «Перелетовать» снег может там, где, спрессованный, он достигает нескольких метров толщины. В нашей области 53 ледника. Самый крупный в Кузбассе носит странное название – Участников экспедиции – и лежит в верховьях реки Средняя Терсь. Ледники находятся на абсолютных высотах до 1200-1300 м.

Единственная в Кузбассе система каналов была построена раскольниками еще в 18 веке на Кустовских дачах, на северо-западе нынешнего Кузбасса. Прямые как стрелы каналы соединяют пять самых больших Черновских озер: Большое Черновское, Большое Круглое, Долгое, Окуневое и Сухое. Хотя они заросли и обмелели, по ним еще можно плавать на лодках.

Самая полезная для здоровья вода, приравниваемая к минеральной, содержится в Большом Круглом озере – в Юргинском районе. Еще в 1865-м году газета «Русские ведомости» писала: «В Томском и Канском округах открыты озера с минеральными водами, которыми с большим успехом пользуются местные жители. Окрестные крестьяне, испытавшие благодетельную силу этих озер, каждое лето приходят сюда лечиться от своих болезней». И по сей день местные колхозники водицей Большого Круглого озера лечат кожные болезни, одышку, желудок и бронхи.

В Кузбассе две минеральные воды: «Борисовская» и «Терсинка». «Терсинка» была открыта в 1963 году у деревни Ма-карихи геологами Тутуясской партии. Только одна скважина дает по 200 тысяч литров в сутки. В магазинах «Терсинка» впервые появилась в 1964 году.

Первые в Кузбассе водолазы появились 24 мая 1939 года. Из всех городов Кузбасса, меньше всех обеспечен водой – Киселёвск. Его единственная водная артерия – река Аба – образуется на западной окраине шахтного двора при слиянии ручьев Суртаиха и Тайба и фактически является сточной канавой для предприятий города. Других рек в городе нет.

Река Аба

«Редкие колодцы, городской пруд, небольшие водопроводы в Афонине и на мехзаводе с трудом удовлетворяют нужды города, – писали в 1947 году и ставили вопрос: – То ли вести водопровод из Томи, то ли делать водохранилище на Кара-Чумыше?» В итоге провели водопровод из Томи аж через Прокопьевск.

Автор Вячеслав ПАНИЧКИН

Одигитриевская церковь г. Кузнецка н.XX в.

Это было первое каменное строение Кузнецка. Строилось каменщиком Иркутским мещанином Почекуниным, вызванным для сего из Иркутска купцом Иваном Муратовым.

По окончании постройки церкви купец Муратов около 1780 года выстроил себе возле оной церкви каменный дом, занимаемый ныне окружным казначейством, который в первых годах нынешнего столетия продал в казну за 4500 руб. ассиг.

И.С.Конюхов. Кузнецкая летопись

Строительство Одигитриевской церкви осуществлялось в стиле сибирского барокко (1775-1780). На свои средства И. Д. Муратов при храме построил каменную богадельню для сиротствующих. За благие дела он в церковных ведомостях именуется «жертвователем и доброхотодателем». От частной деятельности И.Д. Муратова в Кузнецком районе до сих пор сохранились два его дома. Один известен как дом Окружного Казначейства (продан И. Д. Муратовым Казначейству в 1799 году; по архитектуре – сибирское барокко), другой – как дом купца М.Васильева (построен в 1805 году). До конца жизни И.Д.Муратов бессменно являлся старостой Одигитриевского храма. С 1802 по 1804 гг. он выполнял общественные обязанности как городской голова, в 1812 году внес пожертвование в фонд защиты Отечества от нашествия французов. И.Д.Муратов завершил жизненное поприще (около 1820 года) возведением на свои средства деревянной часовни во имя святых Фрола и Лавра в приходе Одигитриевской церкви, на берегу реки Казачьей.

В 1857 году 6 февраля в Градо-Кузнецкой Одигитриевской церкви произошло венчание Ф. М. Достоевского с М. Д. Исаевой. Писатель провел в Кузнецке неделю.

В Государственном архиве Новосибирской области хранится несколько метрических книг Одигитриевской церкви г.Кузнецка. Среди прочих есть и книга 1857г., в ней зафиксированы факты рождения, бракосочетания и смерти кузнечан прихода Одигитриевской церкви. В разделе записей о бракосочетающихся есть и запись о венчании Достоевского и Исаевой №17 от 6 февраля 1857 года.

Факт существования этой метрической книги был обнаружен совсем недавно. До сих пор считалось, что метрическая книга, хранившаяся в самой церкви, либо сгорела при пожаре 1919 года, либо исчезла из храма еще раньше. О судьбе консисторского экземпляра метрической книги 1857 года было неизвестно. Единственным документом, подтверждающим факт венчания Федора Достоевского и Марии Исаевой в г.Кузнецке являлась копия брачного обыска, сделанная священником Одигитриевской церкви Николаем Рудичевым для семипалатинского священника Бориса Герасимова в нач. 20 века. Копия этого документа и хранится в нескольких музеях.

В 1887 году в Кузнецке произошло землетрясение, разрушено много зданий, в том числе Одигитриевский храм был сильно разрушен.

Одигитрия в лесах

Одигитрии Божией Матери, первоначально деревянная стоящая позади нынешнего каменного дому народного училища и против дому г. Андреева, а ныне существует каменная, заложена в 1773 году, освещена в 1780 году тщанием и усердием кузнецкого 3-й гильдии купца Ивана Дмитриевича Муратова, который с самого начала постройки оной и до окончания действовал и был при оной старостой до самой смерти, а помер около 1820-х годов.

В 1870 году у Одигитриевской церкви прикладено новое крыльцо, церковь вся снова общекатурена, крыша перекрашена, ограда переделана, новые ма­териалы па перестройку, как то бутовый камень, кирпич, листовое железо, употреблены из разбираемой крепости, купленной купцом Ильей Ивановичем Ивановским на его счет, он же находился и попечителем при работах церковных.

А Одигитриевская церковь, к сожалению, сгорела в декабре 1919 года в результате знаменитой чистки города Кузнецка большим отрядом анархистов под командованием Григория Рогова. Четыре дня гулял здесь с ватагой атаман, которого описал в своей повести «Ватага» уроженец Тверской губернии писатель Вячеслав Шишков. Эта повесть, к слову, не переиздавалась с 1927-го до 1990 года, настолько ужасны в ней сцены бунта…

Пустующий остов церкви в конце 1920-х годов разобрали комсомольцами Кузнецкстроя. А в память об этой церкви осталось лишь несколько фотографических снимков.

Первые два автомобиля прибыли на «Тельбесстрой» (позже – Кузнецкстрой) накануне 7 ноября 1928 года. Летопись не сохранила названия их марок, известно только, что один из них был легковым. А буквально на следующий день грузовик, за рулем которого сидел В. Дмитриев (впоследствии – начальник гаража), отправился в первый рейс. Он доставил рабочих на площадку Сад-города, где проходил митинг по случаю 11-ой годовщины Октябрьской революции.

Кузнецкстроевцы на уборке картофеля (начало 1930-ых гг.)

С двух автомашин, трех тракторов и 125 лошадей начинал свою историю транспортный цех КМК. Годом позже число автомобилей увеличилось до 20, но легковых было всего два. В ноябре 1930 года на строительстве металлургического гиганта было задействовано уже 50 автомашин, в том числе 4 новеньких АМО-Ф-15 – подарок Кузнецкстрою Клима Ворошилова.

Один из первых выпусков водительских курсов на Кузнецкстрое (начало 1930-ых гг.)

К июлю 1931 года население Кузнецка, тогда же переименованного в Сталинск, достигло 100 тысяч человек, но 57% из них не умели читать и писать, а потому автобаза, располагавшаяся на территории Нижней Колонии, испытывала острейший кадровый дефицит. Профессия шофера считалась привилегированной, ведь им, в отличие от других тружеников Кузнецкстроя, выдавалась спецодежда: куртка, брюки, шлем, сапоги, перчатки. Однако на этом льготы заканчивались. Так же, как и остальные, шоферы жили в наспех вырытых землянках и работали даже в 50-градусные морозы. Первые курсы шоферов в городе были организованы в декабре 1930 года.

Первые кузнецкстроевские водители – элита рабочего класса (начало 1930-ых гг.)

В штате автобазы числилось всего 4 слесаря. Смотровые ямы по весне заливало водой, а запчастей не было вообще. В итоге из 50 автомобилей на смену выезжало не более половины, остальные стояли на ремонте. Характерный пример: в 1931 году в Сталинск доставили пять самосвалов иностранного производства, машины прибыли неукомплектованными – без водительских кабин, в таком виде они и эксплуатировались.

В 1931 году на Кузнецкстрой приехало пополнение – 12 шоферов из Томска, и начальство автогужтранспортного цеха считало это большой удачей. Примерно в то же время в Сталинске появился молодой, 21-летний парень – Егор Мухин. Двумя годами ранее он окончил первые государственные курсы шоферов в Москве и поначалу трудился в столице, набираясь опыта. На Кузнецкстрое он первое время водил грузовые машины, но вскоре пересел за руль легкового авто, став личным шофером технического директора КМК Ивана Бардина.

Егор Мухин – личный шофер Бардина. 1933 г.

Советская власть той поры ценила талантливых специалистов, и, разумеется, Бардин жил в куда более комфортных условиях, чем простые рабочие, а передвигаться по улицам будущего «города-сада» он предпочитал на служебном «Линкольне». Это был едва ли не самый совершенный автомобиль конца 20-ых – начала 30-ых годов с мощным V-8, а с 1932 года и V-12, двигателем. Достаточно сказать, что именно «Линкольны» пользовались огромной популярностью у американских гангстеров во времена «сухого закона» (посмотрите еще раз «Неприкасаемых» Брайана де Пальмы, там действие происходит в 1930 году). Этот автомобиль мог одинаково хорошо, и преодолевать хляби неасфальтированных сибирских улиц и уходить от полицейской погони по стритам и авеню Чикаго.

Тот самый «Линкольн», возивший Бардина, Ворошилова, Орджоникидзе и Калинина. 1933 г.

Приписанный к автогужтранспортному цеху КМК «Линкольн» периодически использовался и в качестве представительского автомобиля. В 1931 году Егор Мухин возил на нем приезжавшего в Сталинск Клима Ворошилова, в 1933 – Серго Орджоникидзе, в 1934 – Михаила Калинина.

Водительское удостоверение Егора Мухина. 1929 г.

Начиная с 1932 года, автомобилизация города начинает идти ускоренными темпами.

Группа водителей КМК (1937 г.)

Одна из первых футбольных команд КМК (1930-ые гг.)

По материалам «Истории-летописи АТЦ КМК»

ИНФОРМАЦИОННОЕ ПИСЬМО

II Всероссийская научно-практическая конференция

«КУЗНЕЦК – СТАЛИНСК – НОВОКУЗНЕЦК:
ПРОБЛЕМЫ ГОРОДА В ПЕРЕХОДНЫЙ ПЕРИОД»

(г. Новокузнецк, 3–4 декабря 2010)

Современный российский город находится в сложной исторической ситуации, адекватное определение которой требует обращения к категории переход. Среди очевидных результатов распада имперского единства СССР – изменение карты страны и появление новых границ, активизация миграционных потоков, поиск новых опор социально-экономического и социокультурного развития регионов, не прекращающиеся реформы в самых разных областях жизни общества, развитие местного самоуправления. В урбанистической перспективе очевидно активное формирование городского образа жизни во многих российских городах, которые в советское время были городами лишь номинально; бурный рост местного самосознания; появление новых субъектов регионального развития – местных сообществ.

Переходными процессами затронуты все стороны жизни города как сложного социокультурного организма. Некоторым регионам и городам выпало переживать эпоху перемен в «кратном» режиме, Новокузнецк – один из них, к тому же он может рассматриваться как типичный сразу в нескольких аналитических плоскостях: типичный западносибирский город, индустриальный город, (пост)индустриальный город, рабочий город, периферийный город, «новый исторический» город, моногород, второй город… В ходе работы конференции предполагается выявление продуктивных тематических блоков и аналитических инструментов изучения феномена современного города, применимых к территориям, рядоположенным Новокузнецку и Кузбассу.

Организаторам конференции представляется важным сочетание теоретического анализа переходности в различных смысловых контекстах (среди которых социально-экономические не должны главенствовать над гуманитарными) с конкретно-практическими исследованиями переходности в реальных социально-исторических процессах. Формат конференции предполагает проведение секций и нескольких дискуссионных площадок, в том числе молодёжной.

Конференции «Кузнецк – Сталинск – Новокузнецк» проводятся в рамках научно-исследовательской программы «Новокузнецк-400». Целью программы является создание адекватных научных описаний города к его 400-летнему юбилею в 2018 г. Функция конференций в этой связи – формирование дискуссионного интеллектуального пространства, в котором бы обсуждались формы и методики согласований языков научных описаний объекта в разных предметно-тематических полях.

Предполагаемая тематика конференции

• Идентификация переходности в научных и вненаучных дискурсах: индикаторы и критерии. Категории неустойчивое равновесие и устойчивое развитие в парадигме перехода. Контексты переходности: цивилизационный, геополитический, культурно-исторический, идеологический, социально-экономический, этноконфессиональный, мифологический.
• Археоэтнографические и исторические локализации перехода на территориях юга Западной Сибири: буферные районы, контактные зоны, фронтирные регионы, приграничье, трансграничные территории… Кузнецкая земля как фронтирная зона. Симптомы фронтирности в современном состоянии региона. Этносоциальные переходные процессы. Этнизация постсоветских исторических и политологических исследований в Западной Сибири. Современные технологии этнического менеджмента.
• Проблемы «стратегирования» территориального развития. От монопрофильности к диверсификации: актуальная практика социально-экономических трансформаций индустриальных территорий. Векторы и ресурсы развития субрегиона Южный Кузбасс. Новокузнецкая агломерация как центр территории юга Кузбасса. Современные технологии как альтернатива сырьевой модели региона. Шахтёрские территории: опыт социально-экономических и культурно-исторических трансформаций в переходный период. Судьба градообразующих предприятий в моделях перспективного развития города и региона. Современные тренды городского/муниципального развития в масштабах региона, страны и мира.
• Идентичность в рамке переходной эпохи. Территориальная идентичность: проблемы тематизации; анализ формирования, трансформации содержания и статуса в эпоху регионализации. Инструменты конструирования территориальной идентичности. Современные «переходные» форматы краеведения. Образ города и способы его конструирования. Электронные ресурсы городского развития. Презентация и репрезентация города в Интернет.
• Переходность в урбанистике: градостроительство, архитектурное проектирование, дизайн и декорирование городского пространства, картографирование, районирование, визуальные презентации образа/имиджа/бренда города. Проблема формирования и сохранения культурного пространства в (пост)индустриальных городах. Люди творческих профессий в индустриальном и (пост)индустриальном городе. Новое центрирование культурного пространства. Стратегии провинциализации периферийных территорий
• Местное сообщество как ресурс территориального развития. Университет и сообщество: векторы взаимодействия. Статус и функции университета в городском сообществе. Переходность в образовании: конструирование образа современного университета. Новые роли традиционных культурных и образовательных учреждений в развитии городского сообщества в переходные периоды.
• «Тетрада» субъектов городского развития в переходную эпоху: городское сообщество – университет – власть – бизнес. Формы коммуникации и практика кооперирования их интересов в целях развития территории. Маркетинг территорий. Проблемы развития местного самоуправления, самоуправления в жилищной сфере. Меценатство и благотворительные практики как новые позиции бизнеса в городе и регионе. Социальная ответственность и созидательная роль бизнеса. Развитие среднего и малого бизнеса как путь диверсификации региональной экономики.
• Экологические, медико-социальные и психологические аспекты переходных урбанистических процессов. Качество жизни как концепт, как проблема и как цель. Человеческий потенциал как основная составляющая национального богатства государства. Состояние здоровья как фактор национальной безопасности страны. Оценка влияния окружающей среды на здоровье населения. Актуальные проблемы социально-психологического здоровья. Гигиеническое обучение и воспитание на современном этапе. Состояние здоровья профессорско-преподавательского состава, сотрудников и студентов вузов.
• Повседневные практики в постсоветских городах (телесность, потребление, коммуникация и т. д.). Хронометраж локального времени в переходные эпохи: новые городские праздники, изменения ритма жизни, способов структурирования времени и т. п. Переходные процессы в языковой среде города. Официальные и неофициальные каналы трансляции городского фонового знания. Город и горожанин: новые линии взаимодействия. Специфика музееведческой и памятникоохранительной деятельности в переходные эпохи. Формы и функции исторической памяти в переходные эпохи и в переходных регионах.

Проблематика планируемых «круглых столов»

3 декабря 2010

1.Новокузнецк: от 1996 к 2010, от 2010 к 2025: опыты проектирования городского развития (ведущие: член-корреспондент РААСН, Заслуженный архитектор России, Почетный гражданин города Новокузнецка Ю. М. Журавков, экс-президент Городского общественного фонда им. Н. С. Ермакова Н. Г. Старцев).
2.Историческое наследие: город, который мы теряем (ведущие: ст. преп. кафедры гражданского права и процесса НФИ КемГУ В. Б. Паничкин, к и. н. доцент кафедры истории НФИ КемГУ Е. Б. Макарчева).
3.Инновационные технологии в муниципальном управлении (ведущие: к. э. н. профессор кафедры муниципального управления НФИ КемГУ, вице-президент Ассоциации сибирских и дальневосточных городов Р. В. Бабун).
4.Молодёжная дискуссионная площадка (модераторы – студенты НФИ КемГУ).

4 декабря 2010

1.Презентация проекта «Открытый университет Новокузнецк-400» (в рамках программы «Университет и сообщество» Фонда «Новая Евразия»).
2.Мастер-класс «Жители и дома́» (ведущий: д. полит. н., профессор ГУ ВШЭ Е. С. Шомина).
3.От Новокузнецка-400 к Новокузнецку-500: образы будущего («футурологический» «круглый стол» на базе Краеведческого объединения «Серебряный ключ» Городской библиотеки им. Гоголя).

Секции формируются по мере поступления заявок. Тематика «круглых столов» может быть уточнена. К участию в конференции приглашаются научные работники, аспиранты, преподаватели вузов, исследователи, представители организаций и учреждений, специализирующиеся в заявленной проблематике и желающие представить результаты актуальных научных исследований и практический опыт. К началу конференции планируется издание сборника научных статей, по результатам конференции – материалов «круглых столов». Оргкомитет рекомендует авторам удерживать общую смысловую рамку конференции – проблему переходности, общую для полей пересечения интересов различных гуманитарных дисциплин. Возможно заочное участие (в виде публикации).
Заявки на участие (в виде заполненной регистрационной формы) и тщательно вычитанные материалы для публикации в объеме до 0,5 п. л. (строго до 20 тыс. знаков, включая пробелы) просим направлять по электронной почте с указанием в поле темы письма «Новокузнецк-400» до 10 ноября 2010 года включительно по адресу novokuznetsk-400@mail.ru. Позже указанного срока материалы для публикации приниматься не будут.

Участие в конференции бесплатное. Сумма организационного взноса (взимается только за публикацию для частичного погашения расходов по изданию сборника) – 400 рублей. Заочным участникам сборник материалов конференции будет выслан почтой, в этом случае сумма оргвзноса с учётом почтовых расходов составляет 470 руб. Сканированную квитанцию об оплате необходимо прислать на электронный адрес оргкомитета. Организаторы конференции не имеют возможности оплатить проезд и командировочные расходы участников конференции. Оргвзнос следует перечислить до 15 ноября 2010 г. по указанным реквизитам с пометкой «Новокузнецк-400»:
Новокузнецкий филиал-институт государственного образовательного учреждения высшего профессионального образования «Кемеровский государственный университет»
г. Новокузнецк, ул. Циолковского, 23
ИНН 4207017537 КПП 421702001 УФК по Кемеровской области
с/с 40503003911 («НФИ КемГУ» л/с 03391А45830)
р/с 40503810000001000030
ГРКЦ ГУ Банка России по Кемеровской области г. Кемерово
БИК 043207001
КБК 07430201010010000130 п. 1Р

Параметры печатного текста: редактор MS Word, шрифт Times New Roman, кегль 14, межстрочный интервал 1, выравнивание текста по ширине, без переносов. Поля зеркальные: верхнее 2 см, нижнее 2,6 см, внутри 1,7 см, снаружи 2,8 см. Абзацный отступ 1,25 см. Нумерация страниц и подстрочные сноски не допускаются! Оргкомитет оставляет за собой право редактирования присланных материалов, а также отклонения заявок и текстов, не соответствующих тематике конференции либо требованиям к оформлению. Ответственность за достоверность публикуемых сведений несут авторы.
Первая строка: инициалы и фамилия автора, выравнивание от левого края, курсив, интервал после – 6 пт (меню «Формат – абзац – интервал»). Вторая строка: название места работы автора, выравнивание от левого края. Третья строка – город, в скобках. Четвёртая строка – пробел, 14 кегль. Пятая строка – название статьи, прописные буквы, без кавычек. Шестая строка – пробел, 14 кегль. Седьмая строка – аннотация, курсив, интервал после – 6 пт. Далее основной текст. После него – пробел, далее подзаголовок Список литературы, интервал после – 6 пт. Список литературы приводится по ГОСТ в алфавитном порядке. Ссылки даются в тексте в квадратных скобках по образцу: [6; 135–136], где первая цифра – указание номера цитированного источника в списке литературы.

Образец оформления заголовка статьи

В. П. Андреев
ГОУ ВПО «Томский государственный архитектурно-строительный университет»
(г. Томск)

НОВОКУЗНЕЦК–СТАЛИНСК 1930-Х: ГОРОД И ГОРСОВЕТ ПРИ ЗАВОДЕ

В статье исследуются направления деятельности городского совета Сталинска–Новокузнецка в контексте общесоюзной практики горсоветов в городах-новостройках первых пятилеток.

Текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст текст

Список литературы
1.Центральный государственный архив РФ (ЦГАРФ). Ф. 3316. Оп. 42. Д. 203. Лл. 57, 81, 151, 201.
2.Государственный архив Кемеровской области (ГАКО). Ф. п. 74. Оп. 1. Д. 53. Л. 69.

Контакты
Справки по телефонам:
+7-905-993-95-11, Басалаева Ирина Петровна;
+7-961-716-52-16, Макарчева Елена Борисовна.
Факс (3843) 77-60-54, с пометкой «Новокузнецк-400».
Scype: isabasa2010.
Адреса для переписки: novokuznetsk-400@mail.ru;
654041 г. Новокузнецк, ул. Циолковского, 23, с пометкой «Новокузнецк-400».
www.nkfi.ru

Регистрационная форма участника конференции

Фамилия:
Имя:
Отчество:
Название доклада:
Форма участия (очная/заочная):
Место работы (полное название учреждения):
Должность:
Ученая степень, звание:
Почтовый адрес с индексом:
Служебный телефон (код города):
Мобильный телефон:
E-mail:
Необходимость сопровождения Вашего доклада техническими средствами (укажите, какими именно):
Предложения по организации круглых столов:

Моленная в доме Рахмановых на Немецкой ул. в Москве. Фотография. Нач. ХХ в.

Во-первых, просто общаться с такими людьми, отличающемся от нас очень серьезно, интересно и полезно, а во-вторых, историю города, области через историю старообрядчества интересно проследить. А знаний у БЛ хватит не на одну нашу встречу. Пока, наверное, не буду сразу делится какими-то полученными знаниями, все должно уложиться в голове.

БЛ принадлежит к староверам Белокринницкого согласия. Прочитать о них можно здесь

Постепенно еще информацию буду добавлять. В нашем городе белокринницких, посещающих церковь, около 100 человек. Многие, чьи семьи можно назвать староверческими, не особо придерживаются веры дедов. Да, сейчас строится новая церковь Белокринницкого согласия.

Общались на многие темы. Интересно было проверить свои знания в этом вопросе. И, в принципе, они не разачаровали. БЛ дал просмотреть кое-какую литературу. Занимательным обязательно поделюсь.

В двадцатом веке депортации (с латинского – изгнание, принудительная высылка лица или категории лиц в другое государство или другую местность, обычно под конвоем) было подвергнуто более миллиона граждан СССР.

Высылали не только немцев, но и корейцев, финнов, чеченцев, ингушей, крымских татар, представителей других национальностей. Депортировали как по национальному признаку, так и просто по месту проживания. К примеру, в 1935-1937 годах в массовом порядке выслали жителей Западной Украины, а на Дальнем Востоке – обитателей граничащих с Китаем территорий, считая их “неблагонадежными”. Раскулачивание и преследование семей “врагов народа”, хотя и считалось выборочным действием, было настолько массовым явлением, что его тоже можно назвать депортацией. Прошло много лет, все меньше становится живых свидетелей тех событий. Сейчас в Кузбассе по официальным данным проживает около 24 тысяч человек, имеющих статус “репрессированных и реабилитированных”. В Новокузнецке таких почти 7200 человек, однако, как выяснилось, их могло бы быть больше.

- Казалось бы, категория репрессированнные и реабилитированные” уже не должна пополняться. Однако значительное число новокузнечан до сих пор не оформили этот статус, – рассказывает Тамара Косых, председатель Новокузнецкого отделения Всероссийской Ассоциации жертв политических репрессий. – Очень много проблем с документами и сбором доказательств. Приходится делать многочисленные запросы, добиваться признания через суд, и не всегда это даёт положительный результат. Недавний пример, с Поволжья в Нарым высылалась одна семья с шестью детьми; нужные справки есть только на четверых детей, а еще двое в документах не отмечены. Многие просто не знают, что дети репрессированных родителей, если они (дети) родились до 1954 года (раскулаченные), и до 1956 года (лица немецкой национальности), тоже могут претендовать на оформление статуса “репрессированный”. Причем для этого вовсе не нужно ждать выхода на пенсию.15 лет назад в Новокузнецке появилась группа людей, которая решила объединить свои знания и усилия, направленные на отстаивание законных прав репрессированных. Так, в городе было организовано отделение Российской Ассоциации жертв политических репрессий, его первым председателем стал Владимир Абрамычев. Сейчас городское общество насчитывает 150 членов. Среди мероприятий: встречи со школьниками и студентами, работа в музее, посещение больных, но основным направлением остается юридическая помощь.

- Это такая огромная работа, долгая и кропотливая. На поверхности она не лежит, но занимает уйму времени и сил. К тому же наше отделение единственное в Кузбассе, поэтому ведём приём иногородних посетителей, – говорит Тамара Косых. – Но работой с документами мы стараемся не ограничиваться. В Кемерове организован музей СибЛАГа. У нас в краеведческом музее есть экспозиция. Да и всем членам нашей ассоциации есть что вспомнить и рассказать. Мы намерены заняться сбором биографий и воспоминаний репрессированых новокузнечан с тем, чтобы потом это могло бы вылиться в книгу. Но всё упирается в деньги. Спонсоров очень трудно найти. Пишем и просим, а отклика нет. А ведь именно из воспоминаний отдельных людей складывается история страны.

Автор: Татьяна Эмих
Источник: Кузнецкий рабочий