Воспоминания о многих прожитых трудностях помогают пережить происходящие сейчас. Вот, мы, однажды, поехали с товарищем к Таловским чашам (это такой уникальный природный объект есть под Томском). Поехали на электричке, как студенты-геологи 1 курса, с целью сделать глазомерную поляр-ную топографическую съемку с геологическим описанием. Я тогда безумно и страстно увлекался ге-ологией, ездил на всякие конференции и имел несколько научных печатных работ в сборниках этих конференций.

Так вот. На руках у нас был лишь очень схематичный план тропы от железнодорожной станции с прямыми азимутами, а за спинами в рюкзаках лежали лишь продукты на перекус и 1,5 литра спирта. На улице был конец октября, по ночам уже случались заморозки, но днем солнышко еще немного грело. Поездка планировалась однодневная, вечером этого же дня мы должны были вернуться.

В электричке мы с Олегом (так звали – и зовут до сих пор – моего товарища) познакомились с ру-ководителем группы школьников из Питера, с которым нам, 17-летним мальчишкам, было очень ин-тересно общаться. А узнав, что он с группой едет так же к чашам, мы расслабились (человек бывалый, дорогу знает, ни к чему мучить компасы и снимать обратные азимуты). Так, проболтав всю дорогу, и добрались до пункта назначения. Потом мы разбрелись в лесу по своим делам и о Питерцах позабыли. За несколько часов сделали с Олегом съемку, описание района, намахнули по пол кружки спирта и стали готовиться в обратный путь на станцию. Но, для чего-то (до сих пор не знаю, для чего) решили по-дождать когда стемнеет. Темнело тогда уже в восемь часов вечера, а электричка в Томск шла около деся-ти. До станции – приблизительно три с лишним километра, и мы решили не торопиться. Не спеша мы двинулись в путь, но через несколько сот метров подошли к развилке – повороты вправо и влево -, на ко-торой ни я, ни Олег не имели ни малейшего представления, куда же нужно поворачивать. Так как тро-пы стало 2, то, соответственно, шансы повернуть не туда у нас были довольно реальные. Короче, 50 на 50. Вот это была головоломка! Обратных азимутов у нас не было, а на схеме мы так и не смогли найти эту развилку. К тому же, как назло, обе тропы были одинаково хорошо вытоптаны. Нервничать мы с Олегом пока не стали, а просто решили повернуть налево по шуточной логике: «Каждый мужчина имеет право налево!»… Долго шли по лесу. Очень долго. СЛИШКОМ долго, что бы понять, что что-то здесь не так. И, когда мы уже были готовы начать нервничать, впереди показалась поляна. А мы точно помнили какую-то поляну, когда шли ОТ электрички. Следовательно, если мы идем К электричке, то поляна дол-жна быть. Железная логика. И мы решили, что на верном пути.

Поляна была огромная. Точнее, это было поле. Над нами светила яркая полная луна (дело шло к заморозку), а под нами стелился густой-густой туман. Дорога вела куда-то вдаль. СЛИШКОМ вдаль, чтобы быть верной. И снова это нас не насторожило, и путь свой мы продолжили. Через некоторое время где-то далеко протяжно просвистела электричка. И лишь ТОГДА мы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ОСОЗНАЛИ, что не правильно свернули там, в лесу. Таком черном и страшном теперь лесу (а с поля он именно таковым и выглядел). Выйдя на развалины какого-то одинокого заброшенного дома (вот уж повод поддаться па-нике от страха), мы решили посмотреть, сколько же сейчас времени.

Здесь я должен сделать два отступления, касающиеся часов, которые у нас были, и, собственно, для чего же мы смотрели время, если электричка уже ушла. Все дело в том, что, то ли от мороза, то ли от спирта (или от их совокупности), мой мозг сочинил информацию о том, что должна быть еще одна элек-тричка в полночь. А чтобы узнать, сколько же мы уже шарохаемся по лесам, да полям, нужно было уз-нать время. Так как ни у меня, ни у Олега не было наручных часов, а мобильники тогда были только у буржуев, мы вынуждены были взять с собой обыкновенный механический железный будильник: такой круглый, со звонком сверху.

И, взглянув на часы (было 22:35), мы приняли нелегкое решение двигаться в обратный путь, к злосчастной развилке. Подойдя к немой темной стене леса, страх все-таки добрался до нашего сознания, но делать нечего, нужно идти. И мы, на «три-четыре», побежали по жуткой лесной тропе, которая была еще и жутко узкой. А когда сильно страшно, то все русские люди обычно делают одно и то же: поют. Вот и мы кааак заавоопиилии на весь этот страшный лес своими еще более страшными голосами «На поле тан-ки грохотали…»! Картина, думаю, очень забавная, но нам тогда было не до смеха. Развилку мы просто пролетели, даже не останавливаясь на раздумья и передышку. А через некоторое время два орущих го-ре-геолога вывалились из этого «бермудского» леса на станцию. О, это были мгновения НАСТОЯЩЕГО счастья! Пропотевшие насквозь, с сорванными голосами мы ринулись к знаку с «расписанием движе-ния электропоездов Тайга – Томск». И здесь наши мгновения счастья закончились: знак сообщил нам, что следующая электричка будет только в 6:30. Вот это был облом! Постепенно осознавая происходящее и замерзая во влажной от пота одежде, мы стали озадачивать свои мозги на предмет поиска ночлега.

Следует отметить, что станция та состояла из пары-тройки домов, в которых проживали ОООЧЧЕНЬ странные люди. И, естественно, никто нас переночевать не пустил (они же странные). Лихорадочные поиски привели нас, в итоге, к дому, у которого стояла небольшая копна замечательного мягкого сухого сена. Как она манила наши взоры (тем более, что взоры от усталости закрывались). Но около дома на цепи сидела, по старой русской традиции, очень злая и, что самое раздражающее, громкая собака. При-шлось нам по-пластунски пробираться к этой копне и осторожно выкапывать в ней пещеру для ночлега. Когда дело было сделано, мы забрались в эту маленькую выемку, приняли положение эмбрионов (там было гипер-тесно), завели будильник на 6:00 и, под стук собственных зубов и проклятия в адрес мороза (не Деда Мороза, а просто – мороза), заделалили проход и попытались уснуть.

…Нас разбудил лай осточертевшей собаки, а собаку разъярил, видимо, мой кашель во сне. Через не-которое время мы услышали топот ног. Сосредоточились (от мороза и недосыпа у нас это получилось с трудом). Ног оказалось четыре. Собака, сообразили мы. Ноги подбежали к копне и стали чем-то (видимо, носом) тыкаться в мои ноги (которые я во сне вытянул, и они торчали из сена, тело же мое все так же по-коилось в недрах копны; Олег по-прежнему лежал в позе эмбриона, поэтому его не было видно). Первая отмороженная мысль, как сейчас помню: «Нюхает. Щас, если не покусает, то обописает – собаки всегда так делают». Но пес повел себя совершенно для нас не предсказуемо: он начал еще яростнее лаять. А через некоторое время послышались еще шаги, но уже двух ног. Шаги так же остановились около меня и наступило тяжелое молчание. Потом последовал небольшой удар по моему колену и вопрос не выспав-шимся хриплым голосом: «Ты кто?». Вторая моя отмороженная мысль: «Видимо, вопрос адресован мне. Претворюсь мертвым – может отстанет». Сильно я тогда мозги заморозил… Но через не продолжитель-ную паузу удар по колену и вопрос повторились. И тут не выдержал Олег: он стал очень активно вы-ползать из копны, при этом придумывая на ходу всяческие извинения. Вобщем, мы выбрались и уви-дели такого хмурого дядьку с вилами в руках и еще более хмурой собакой. Естественно, нам пришлось жалобно извиняться за то, что мы разрушили столь прекрасную копну и причинили сим вмешатель-ством в их спокойную размеренную жизнь столько беспокойства. Да тут еще, как назло, будильник заз-венел. Мы с Олегом стали психовать и пытаться его выключить, а дядька, видя все это, сначала ис-пугался и отпрянул (тогда была паранойя по терактам), но потом засмеялся, начал нас расспрашивать кто мы и откуда, и даже помог собраться к электричке. Расстались мы очень дружелюбно.

Забавное, наверное, зрелище мы представляли на станции, а потом и в электричке (которая была набита людьми, ехавшими на работу в Томск: был обычный понедельник – как известно, день тяже-лый). Но нас это абсолютно не волновало: попав в долгожданное тепло убаюкивающе покачивающегося электропоезда, я и Олег благополучно отошли в объятия Морфея.

На станции «Томск – 1» нас разбудили какие-то люди и мы поплелись в жэ дэ вокзал, что бы через большие окна оного наблюдать за прибытием троллейбусов и ожидать нужный нам номер этого вида транспорта. Но и здесь нас не оставили в покое: местный дежурный милиционер сверлил насквозь своим взглядом наши рюкзаки. Минут десять мы не могли понять, что же так пристально привлекает его внимание. В вокзале было тепло и тихо, и это помогло нам с Олегом сконцентрироваться на поиске ответа на этот вопрос. И ответ пришел скоро. В виде тиканья, которое раздавалось из моего рюкзака (напомню, что тогда была страшная паранойя по терактам). Решение этой проблемы было гениальным (ну, с нашей точки зрения): я попросил Олега посмотреть, сколько сейчас времени. Попросил довольно громко (милиционер услышал). Олег демонстративно достал из моего рюкзака будильник, пристально посмотрел на него (милиционер увидел) и сообщил который час. Вот и все. Но выражение лица того де-журного я запомнил очень хорошо: сначала это было смятение, а потом – добрая улыбка. И он оставил нас в покое, а мы побежали к нашему троллейбусу.

…В общаге друзья нас потеряли и поэтому спрашивали сначала только: «Где вы ночевали?», на что мы искренне отвечали: «В стоге сена». Тогда, эта маленькая спасительная копна казалась нам целым стогом.

Мы еще умудрились съесть по «Дошираку» и пойти на лекции! Которые, естественно, благополучно проспали на задних столах аудитории.

Позже, мы хорошенько отоспались в своей уютной ТЕПЛОЙ комнате в общаге, а вечером, выспав-шиеся и бодрые, начали разбирать свои рюкзаки и нашли … совершенно позабытый нами литр спирта! СПИРТА!!! Вот это было царское вознаграждение за наши мучения! Всю ночь мы пьянствовали под Pink Floyd с соседом по комнате и бурно рассказывали ему о нашем походе.

Месяца два после этого у меня была какая-то ужасная аллергическая реакция на мороз: при за-мерзании я начинал дико чесаться. Зато, приобретенный иммунитет психологически позволяет мне довольно легко переносить переохлаждения моего организма. А когда-то я был страшным мерзляком!

Зотов Дмитрий Иванович,
Междуреченск, 2009

Организаторы: проект «Сибирские экспедиции» , при поддержки Клуба экстремального отдыха Мустаг.

Условия: Принимаются рассказы абсолютно всех жанров. Ограничение: не более 60000 символов и обязательно про Сибирь. Количество рассказов от одного автора — не более трёх. Обязательно надо указать настоящее имя автора, город и год написания рассказа.

Размещение: приём произведений — почта rasskazy2012@sibexpeditions.ru, желательно в формате .doc (Microsoft Office). Затем рассказ будет размещён на сайте

Вы можете добавлять рассказ картинкой, или картинками (а может… ваш рассказ надо читать под какую-то определённую музыку или видеоряд) – приветствуются любые логичные и нелогичные эксперименты.

Отбор победителей будет проходить в несколько этапов:

1. Сначала все конкурсанты сами поставят оценки всем рассказам;

2. Затем это сделают жюри.

Состав жюри пока не утверждён (Вы можете предложить свою кандидатуру).

Результаты «Сибирских рассказов» должны быть оглашены 22 декабря 2012 года.

Призовой фонд на данный момент составляет 20000 рублей. Вы можете увеличить его, т.е. стать спонсором проекта.

Так как конкурс носит экспериментальный характер, основные номинации тоже пока не утверждены, это будет сделано по ходу.

Следует понимать, что главная цель конкурса — не сколько определить лучших молодых писателей, сколько ответить на тот вопрос, который звучал в начале.

По результатам конкурса будет выпущена книга с лучшими рассказами. Каждый участник конкурса получит её в подарок.

Житин Родион, руководитель MustagClub,Сибирские Экспедиции

Правда или побасенка?

Более 30 лет назад А.Полоцкий впервые рассказал советским читателям о легендарном календаре майя и попытался истолковать Библию с точки зрения ее взгляда на время, отпущенное человечеству. Все содержание данной книги, наделавшей тогда много шума в Новосибирске и Иркутске, Томске и Кемерово, Омске и Барнауле, сводилось к тому, что в истории Земли было несколько случаев, когда в результате планетарного катаклизма уничтожалось все живое, на смену которому приходили новые виды животных и новые расы людей. Автор утверждал, что и в будущем подобные катастрофы не минуют нашу планету, а будут повторяться с пугающей цикличностью, которую он вывел в результате многолетних исследований.

В своих теоретических выкладках А. Полоцкий опирался на собранный этнографический материал, предания и легенды коренных народов Сибири. Также в своей работе он ссылается на известного и семидесятые годы в тех краях старовера Егора Кухлина, жившего отшельником на берегу Енисея на границе Красноярского края и Тувинской АССР и имевшего репутацию знахаря, пророка и колдуна. В частности, Артемий Полоцкий приводит в книге «побасенку» Егора Кухлина, в которой старовер говорит о том, что «придет тьма с неба, окутанная дымом и огнем, из чрева земного выйдет тьма бесовская, и когда пойдут они навстречу друг другу, не будет житья ни сильному ни слабому, ни бедному ни богатому, ни птице вольной ни зверю в клетке». Подобное ужасное нашествие старовер предрекает, когда «Солнце закроется тремя Лунами и на Земле наступит холод и тьма на целых три часа».

Что поведала Страшная пещера

А.Полоцкий, считая, что в данном случае описывается продолжительное солнечное затмение, каковое обычно длится от нескольких секунд до нескольких минут, высчитал, что подобное по времени явление может произойти летом 2038 года. Именно в это время оси Земли, Луны и Солнца совпадут таким образом, что Луна прикроет собой дневное светило на аномально длительный промежуток времени. Похожий феномен случался лишь во времена могущества Византийской империи и незадолго до падения последнего древнего Египетского царства…

Научно-популярный труд А.Полоцкого не лишен многих математических и исторических неточностей, однако некоторые сибирские ученые с целым рядом его гипотез согласны. Так, сотрудник одного из научно-исследовательских институтов Сибирского отделения Российской академии наук Д. М. Мезенцев, изучавший в конце 80-х годов прошлого века в составе группы ученых клиновидные надписи в пещере Страшная в Тигирекских горах Алтая, пришел к выводу, что данные надписи являются своеобразным хронологическим описанием прошедших и грядущих событий. В середине девяностых годов, разработав специальную компьютерную программу, он обработал с ее помощью пещерные надписи и получил довольно интересные результаты. В частности, в клинописи сказано о бледнолицых людях, которые придут с той стороны, куда садится Солнце, и будут владычествовать восемь столетий. Древние предсказатели описали и появление крупных гидроэлектростанций – Братской и Саяно-Шушенской, – повествуя о том, что «большая вода, подпертая каменной стеной, закроет леса, болота, степи и горы».

В клиновидных надписях сказано и о природных катаклизмах. В частности, в них говорится о крупных землетрясениях 1936, 1989 и 2000 годов, а также о таежных пожарах, бушевавших в этих краях в середине двадцатых годов прошлого и в начале нынешнего веков. Пещерные надписи предсказывают и то, что в результате некоего катаклизма примерно в 2115 году Саянские и Алтайские горы уйдут под землю, на месте озера Байкал будет зиять огромная песчаная котловина.

Проведенный радиоуглеродный анализ открытых изображений показал, что их возраст составляет примерно 25-30 тысяч лет, что по времени относится к ледниковому периоду верхнего плейстоцена. По своей графической природе эта клинопись не соответствует ни одной из известных ныне групп письменностей.

Беседы с шаманом

Известный в первой половине XX века томский исследователь культуры и быта сибирских народов Игорь Савенков в 1958 году в своих мемуарах описывал «вечерние беседы» с Умгалой Бутяшевым – бурятским шаманом, целителем и предсказателем, происходившие осенью 1947 года в селении Убекма, что на юго-востоке Буряии. Умгала Бутяшев исполнял для И. Савенкова в традиционной сказительной манере эпические народные напевы, а также, войдя в гране, будто бы общался с духами умерших предков, которые поверили шаману много интересного. Помимо обычных для того времени благоприятных пророчеств о будущем страны и народа, Бутяшев сообщил гостю о том, что духи предупреждают его о дурных временах, которые наступят в конце XX века и продлятся три двенадцатилетних цикла. Конец этого сложного временного периода станет ознаменован чередой войн между Востоком и Западом, которые будут остановлены богами, спустившимися с небес. Человеческая жестокость будет наказана лютыми холодами, от которых вымерзнет вода в водоемах, погибнут урожаи и наступит голод. После всех испытаний на Земле возродится раса полулюдей-полубогов, которая господствовала на планете в незапамятные времена.

Двести лет до счастья

С «богами, спустившимися с небес», у сибирских народов связано немало сказаний. В частности, у представителей северных народностей Сибири – ульчей – еще в середине XX века бытовала легенда о богатыре Довгете – сыне земной женщины и бога, пришедшего с неба в «огненном кувшине». Более воинственное предание существует у чадобских (ангарских) тунгусов, согласно которому в незапамятные времена племена карликов с южных гор напали на их народ. Старейшины тунгусских племен обратились за помощью к богам, которые, явившись с небес в громах и молниях, превратили врагов в смрадный пепел, сгинувший в пучинах священного Байкала. В одном из хакасских преданий говорится о том, что во времена, когда реки, горы и степи были закованы в ледяной панцирь (ледниковый период), в небе произошла страшная битва богов. Злые божества были побеждены, и на земле вновь наступило процветание. Однако, как следует из предания, они вернутся, когда «небо упадет на землю, а земля поднимется к небу» (смена магнитных полюсов).

Красноярский энтузиаст-исследователь Степан Дмитриевич Марков, более двадцати лет собиравший предсказания самых разных народов Сибири, Дальнего Востока, а также Центральной Азии, в 1999 году составил хронологическую последовательность пророчеств. Согласно ей с 2000 по 2035 годы на евразийском континенте, а также в водах, омывающих эту огромную территорию, произойдет не менее полутора тысяч природных катаклизмов. Из них самыми разрушительными станут землетрясения 2010 года с эпицентром в Северной Монголии, в 2022 году – на южной оконечности Курильской гряды, в 2030 году – на Филиппинах. Подземные толчки вызовут мощные цунами, удару которых подвергнутся острова Тайвань, Сахалин и Хоккайдо. Из-за подземных ударов стихии в Северной Монголии существенно изменится рельеф Саян и очертания озера Байкал.

По мнению С.Д. Маркова, после незначительного потепления в самом начале XXI века примерно с 2010 по 2040 годы следует ожидать существенного понижения температуры не только в Евразии, но и на всей планете. В этот период вероятнее всего наступит так называемый «малый ледниковый период», от которого сильнее всего пострадают юго-западные районы Европы и Африка. Температурный катаклизм приведет к уменьшению численности человечества на 1-1,5 миллиарда человек. Однако после 2050 года температура на планете начнет расти. Но это не принесет долгожданного процветания. Начавшиеся многолетние засухи приведут к массовому голоду. Площадь пустынь на планете увеличится более чем в четыре раза. Сухой и жаркий период на Земле может затянуться более чем на полтора столетия, что также приведет к существенному сокращению человечества. И только начиная с 2200 года изменившаяся внешне и внутренне человеческая раса вступит в долгий период благоденствия.

Источник: «Тайны ХХ века. Золотая серия» №22-с 2011 г

А ведь когда-то в 80-х годах прошлого уже века такие вагоны составляли основу подвижного состава трамвая в нашем городе. Чехословацкие вагоны модели “Татра-Т3” большей частью поступали в первое трамвайное депо и работали на маршрутах № 1, 3, 4, 5 и 12, которые проходили по большей части по Центральному району.

Для справки: трамвай “Татра Т3” – четырехосный моторный трамвайный вагон, серийно выпускавшийся концерном “ЧКД Татра-Смихов” в городе Прага в 1963 – 1987 годах. В общей сложности в города бывшего СССР поступило 11368 вагонов этой модели. Большую часть таких трамваев тогда получала Москва.

В то время этот вагон считался верхом совершенства в трамваестроении: округлый дизайн ва-гона с широкими лобовыми стеклами, салон с мягкими сиденьями и люминесцентным освещением (что в ту пору было новинкой, такого освещения не было даже в троллейбусах и автобусах), плавный ход, качество сборки из чешских комплектующих. Им были довольны все – и пассажиры, и эксплуатационники. Недаром эти вагоны поступали в те времена только в лучшие трамвайные хозяйства страны.
Из четырех трамвайных хозяйств Кузбасса эти машины получало только Новокузнецкое. Остальным городам – Прокопьевску, Осинникам и даже областному центру приходилось довольствоваться отечественными трамвайными вагонами. И в настоящее время в некоторых городах (Екатеринбург, Барнаул, Курск, Нижний Новгород и другие) эти трамваи составляют основу подвижного состава.

Трамвайщики этих городов так “влюбились” в “Татру”, что реанимируют эти вагоны до последнего, хотя у них уже давно кончился срок эксплуатации, заявленный производителем (выпуск вагонов заводом прекратился в 1987 году).

Но вернемся в наш город. Если в Москву первые “Татры” поступили в 1963 году, то Новокузнецк первую партию из 55 вагонов получил в 1967 – 1969 годах. В тот же период 30 вагонов “Татра-Т3” поступили в Иркутск, но уже в 1972 году большая их часть была передана в Новокузнецк. Иркутские трамвайщики так и не смогли наладить работу этих вагонов. Новая зарубежная техника требовала квалифицированного обслуживания. Таким образом, только Барнаул и Новокузнецк, единственные города к востоку от Урала, смогли наладить эксплуатацию чешских вагонов.

В 1975 – 1976 годах Новокузнецк получает очередную партию из 30 вагонов “Татра”, в 1977-м – еще 10 вагонов. Первые партии вагонов вплоть до 1978 года в города бывшего СССР поставлялись в двухдверном варианте, чтобы ограничить возможности бегства “зайцев”. Затем, при переходе на бескондукторное обслуживание (помните пресловутые билетные кассы и компостеры в вагонах?), вагоны поставлялись в трехдверном варианте.

Следует отметить, что чехословацкие вагоны могли вполне спокойно работать по системе многих единиц (СМЕ). “СМЕ” – жаргонный термин трамвайщиков, означавший “сооружение” двухвагонных и даже трехвагонных составов. При этом все управление системой осуществлялось только из первого (ведомого) трамвая.

В период 1979 – 1982 годов Новокузнецк получает еще партию вагонов “Татра-Т3” из 75 вагонов. Причем часть вагонов поступила и в трамвайное депо № 3. Теперь их можно было увидеть и в Байдаевке, на маршрутах 2, 6, 8.
30 вагонов в 1983 – 1985 годах поступает в первое трамвайное депо. И, наконец, последняя партия из 10 вагонов (им присвоили инвентарные номера 201 – 210) поступает в 1986 году. Затем завод в Праге прекратил выпуск этих трамваев в пользу более усовершенствованной модели “Т6”. Трамваи “Татра-Т6” также эксплуатировались в нашем городе, история их также уникальна, и мы расскажем об этом в одном из номеров “Кузнецкого рабочего”.

Так как завод в Праге прекратил выпуск вагонов, то уже начиная с 90-х годов, в период массового поступления в город отечественных вагонов Усть-Катавского завода началось и массовое списание вагонов “Татра-Т3”. Кроме того, новые вагоны “Татра” в основном сразу выпускались на самый длинный и в то же время самый “криминальный” маршрут № 4. Отчего быстро портились сиденья, внутренняя обшивка. Проработав всего 2-3 года, новые вагоны на маршруте № 4 быстро выходили из строя. При отсутствии запасных частей они просто списывались, хотя и не отслужили нормативный срок эксплуатации.

Что еще можно сказать о вагонах “Татра”. Увы, их “эпоха” в нашем городе прошла. Остался только один вагон данной модели, единственный во всем Кузбассе и к востоку от Урала. Но он не пассажирский, а служебный (когда-то переделанный из пассажирского), и стоит на балансе МКП “Трамвайные пути ГЭТ” (директор Светлана Александровна Деминова). По последним сведениям, и этот вагон с инвентарным номером “С‑11” собираются списывать.

Автор: Артём Волков, Владислав Прудников
Источник: Кузнецкий рабочий, Выпуск № 117 (19202) Четверг, 6 октября 2011 года

Так, известно, что еще в 1668 г., Сибирский приказ расписал 22 шляхтича с семьями, посланными служить в сибирские города.

В 1775 году в Селенгинском уезде появились крестьян, сосланных по воле помещиков вместе с беглыми раскольниками из Польши, получившие наименование здесь «семейских» или «поляков», По данным насчитывалось уже 1660 ревизских душ.

Первые политические ссыльные поляки стали прибывать в ВС вслед за декабристами. Это были участники национально-освободительного восстания 1830 г. Система их распределения в Сибири только складывалась, поэтому местные власти нередко были просто не осведомлены, каким образом и где надлежит организовывать их быт и работы. Так произошло, например, с Юзефом Сасиновичем, шляхтичем из-под Белостока, осужденным в «одну из крепостей Восточной Сибири» за участие в «деятельном и ревностном способствовании к распространению возмутительных преднамерений», а проще, за укрывательство участников восстания. Когда-то Сасинович сражался под знаменем Наполеона, был ранен, ослеп, в Сибирь отправился в сопровождении слуги крестьянина Адама Белявского. Уже в 1834 г. поляки прибыли в Иркутск, а отсюда, за неимением в губернии «крепостей», были отправлены в Петровский Завод.

Так как отдельных казематов для политических ссыльных на заводе не было, Сасинович, по распоряжению генерал-губернатора Н.С. Сулимы, был помещен в арестантскую полуказарму государственных преступников. За такое самоуправство Сулима незамедлительно получил внушение из Петербурга: «…при сем случае не могу умолчать, что как казарма Петровского Завода предназначена единственно для содержания государственных преступников, прикосновенных к известному Вам, милостивый государь, делу, то прежде распоряжения о помещении в оную Иосифа Сасиновича, следовало бы Вашему превосходительству предварительно испросить на сие установленным порядком надлежащее разрешение».

Подобным образом были отправлены в Сибирскую ссылку и ксендзы Антоний Ойжановский и Людвик Тенсеровский, обвинявшиеся «в сношениях с некоторыми из злоумышленников». Согласно приговора, их следовало без лишения сана содержать в «дальних римско-католических монастырях». За неимением оных, местные власти вынуждены были отправить священников в феврале 1835 г. в Тунку, а оттуда уже в августе этого же года, учитывая неурожай и дороговизну продуктов – в город Балаганск, где они и находились по 1842 год.

ГАИО. Ф. 24. Оп. Оц. Д. 632. Отчет об управлении Восточной Сибирью за 1857 год.

Находящихся под особым надзором полиции зафиксировано за 1857 год по Восточной Сибири 87, политических преступников – 76. Из первых, 10 – поведения порядочного и 5 – неодобрительного; сверх того 1 ссыльный сослан в Томскую арестантскую роту. Все остальные, равно как и политические преступники, отличаются хорошим поведением и покорностью местным властям.

Самых больших размеров достигла польская ссылка после подавления национально-освободительного восстания 1863–1864 гг. По разным источникам, в Сибирь за три года было отправлено от 18 до 22 тысяч польских патриотов. Часть ссыльных отбывали наказание в Восточной Сибири, в частности, на Нерчинской каторге, а затем выходили на поселение в Западное Забайкалье.

Сколько поляков было сослано в Западное Забайкалье после событий 1863 г., точных данных нет. Из «Отчета о состоянии Забайкальской области за 1865 год» следует, что по случаю происходивших беспорядков в Царстве Польском, только в Забайкальскую область и только за один год выслано «для употребления в каторжные работы на Нерчинских заводах 1595 политических преступников», которые были размещены частью в заводских зданиях, частью в зданиях, принадлежащих военному ведомству. [ГАИО. Ф. 24. Оп. ОЦ. Д. 686: ГАИО. Ф. 24. Оп. ОЦ. Д. 81.]

В 1860-е годы центром размещения политических ссыльных являлся Петровский завод. С января по декабрь 1864 г. здесь находились ссыльные гарибальдийцы, участники польского восстания. В 1863 г. они были взяты в плен русскими войсками, осуждены в Варшаве на значительные сроки каторжных работ и доставлены в Западное Забайкалье. Гарибальдийцы прибыли из Иркутска в составе большой партии польских ссыльных, насчитывавшей не менее 74 человек,

Большая колония польских ссыльных сложилась в Иркутске. По воспоминаниям Агатона Гиллера, в городе было не менее 150 поляков. В 1868 г. из двух крупных столярных мастерских Иркутска, по производству мебели, одно – Роберта Рейхарта – политического преступника. Здесь столяров, токарей и учеников работало 7 человек. Среди трех красильных заведений города одно принадлежало политическому преступнику Осипу Круликовскому.

О числе польских ссыльных в округах ИГ можно судить по следующим цифрам за 1871–1872 гг.: в Иркутском округе политических 794; Нижнеудинском – 290; Балаганском – 1090; Киренском – 43 и Верхоленском – 66, а всего – 2778 человек.

Немало поляков были заняты тяжелым каторжным трудом. В ведомости политическим преступникам, находящимся в селе Лиственничном (Усолье?) в заведывании зауряд сотника П.Попова на 3.01. 1866 г. 206 польских фамилий и имен. В ведомости политических преступников, находящихся в работах при Петровском железоделательном заводе за сентябрьскую треть 1865 г. 160 польских имен (Л. 11-14). В Троицком сользаводе – 90 поляков. Кондуитный список политическим преступникам, находящимся в Муравьевской гавани и г. Сретенске – 177 поляков (Л. 16–20). Против каждой фамилии стоит оценка за поведение. В основном, в деле записи: «поведения хорошего», но есть и «дерзок» или «вообще дурного поведения». В списке политических преступников в деревне Сиваковой (Нерчинский округ) – 903 польских фамилии. (Л. 89-107).

Местные жители охотно нанимали политических ссыльных на службу: «политики» были грамотными, вели дела честно, были обязательными и исполнительными, да и стоили меньше. Приведем строки из письма П.Д. Баллода, отбывшего каторгу на Александровском заводе А.С. Фаминицину от 3 июля 1870 г., «Пишу Вам это письмо из Посольска, куда меня нелегкая принесла из Верхнеудинска больного. И сижу я здесь третью неделю и ожидаю, когда придет сюда какое-нибудь судно или пароход и увезет меня через Байкал. Когда я выезжал из Александровского завода, то мне предлагали несколько мест купцы и разные предприниматели с порядочным содержанием, и даже один бурят, у которого я покупал скот, сказал мне: «Друг, оставайся здесь, я тебе дам 3 руб. в месяц жалованья и просто 500 быков, и ты торгуй, как знаешь». Разумеется, для меня прямой расчет был остаться там, но по правилам в Забайкальской области никого из государственных и политических преступников оставлять нельзя». [Политическая ссылка в Сибири. Нерчинская каторга. – Новосибирск, 1993. – Вып. II. – Т. 1. – С. 217–218.]

Если русский уголовный или политический ссыльный рвались из Сибири в Европейскую Россию, рассматривая ссылку как временное удаление из привычной среды, то поляки на месте поселения без промедления пускали прочные корни – обзаводились добротной усадьбой, домашним скотом, активно искали занятие своим способностям. Здесь они создавали семьи, растили детей, занимались предпринимательством, делали служебную карьеру.

Нередко ссыльные поляки столь крепко прикипали к сибирской земле, обзаводились хозяйством, что не могли все это бросить и немедленно вернуться на родину. Вот, например, показательное прошение Ф. Далевского Н.П. Дитмару, написанное после «высочайшего соизволения от 25 мая 1868 г. об облегчении участи политических ссыльных: «Так как я, имея свою мыловарню и для обслуги ея лошадей и быков, принужден был сделать запас на зиму, а именно сена и дров, которые я закупил у окрестных жителей, то покорнейше прошу, Ваше превосходительство, оставить меня на поселение в Забайкальской области. Ежели бы это было возможным, то оставить меня, по крайней мере, на один год. [Политическая ссылка в Сибири. Нерчинская каторга. – Новосибирск, 1993. – Вып. II. – Т. 1. – С. 213.]

Порядок распределения и условия пребывания польских повстанцев в Сибирской ссылке имели свои особенности. Так, согласно «Правил по устройству быта политических ссыльных, сосланных в Восточную Сибирь из Царства Польского и Западных губерний» поляки «в видах обеспечения их быта, распределялись по утверждению начальника губернии, применяясь к роду занятий каждого». Сосланные поляки, желавшие в местах поселения заняться земледельческим трудом, наделялись землей. Отдельным пунктом правила предполагали «водворять поляков-ремесленников, мастеров и прочих в казенные и все имеющиеся в губерниях частные заводы». Те же, кто устроил свое хозяйство, «при хорошем поведении» могли остаться на местах водворения и после окончания срока наказания.

Такое исключительное отношение к полякам было продиктовано, с одной стороны, хроническим недостатком в Забайкалье квалифицированных рабочих рук, с другой – преобладанием среди ссыльных людей столь дефицитных рабочих профессий. Вот, например, список поляков, изъявивших желание остаться после окончания срока ссылки в Забайкалье, составленный в апреле 1873 года. В списке 54 фамилии. Большинство поляков «испрашивали разрешение» поселиться близ Читы, а также на Нерчинских заводах. Девять человек предполагали остаться в Западном Забайкалье: Артецкий Константин – мыловар – Верхнеудинск; Брудницкий Иван – колбасник – Верхнеудинск; Дрейзонтен Ян – пильщик – Петровский Завод; Жоховский Игнатий – мыловар – Верхнеудинск; Ковальский Николай – портной – Петровский Завод; Игначевский Иосиф – слесарь – Тарбагатайская волость; Молиенко Иосиф – сапожник – Петровский Завод; Прушинский Иосиф – сапожник – Петровский Завод; Синдер Нохейм – булочник – Петровский Завод.

Как видим, в ВС стремились остаться люди «простого звания», рабочих профессий и специальностей. Не случайно, устройство поляков на прииски региона было максимально упрощено: желающим работать на добыче золота, например, необходимо было всего лишь иметь одного поручителя, коим охотно выступал хозяин прииска, а также разрешение станового пристава. При этом переезды с прииска на прииск внутри одной компании, даже если они отстояли друг от друга на сотни километров, также не требовали особого разрешения, чем поляки широко пользовались, перемещаясь с одним «билетом» по всему краю. [ГАИО. Ф. 24. Оп. ОЦ. Д. 814. Л. 2 об.]

Несмотря на столь либеральное отношение, закон предусматривал относительно польских ссыльных и серьезные ограничения. Они не имели права заниматься частным извозом, воспитанием детей, «преподаванием наук» и искусств, содержать аптеки, фотографии и литографии, торговать вином, занимать какие-либо должности в правительственных учреждениях. Впрочем, особенностью польской ссылки было то, что польские изгнанники всегда с успехом занимались всем вышеперечисленным. Например, Петр Боровский, после Нерчинской каторги занимался золотодобычей, имел собственные прииски, где охотно предоставляя работу нуждающимся полякам; Иосиф Валецкий изготавливал мыло и свечи; Франц Вардынский, Юлиан Иордан, Кароль Рупрехт служили в золотопромышленных компаниях, Алоизий Венда управлял маслоделательным заводом; Мечислав Зарембский имел земельный участок, вел сельское хозяйство, был записан в купцы третьей гильдии; Кароль Подлевский поставлял зерно горному управлению; Александр и Фелициан Карпинские основали в Верхнеудинском уезде фабрику по производству швейцарских сыров; К. Савичевский основал завод, на котором производил ежегодно мыла на 12 тысяч рублей и на 3,5 тысячи масла кедрового ореха, вел крупную торговлю в Кяхте; Иван Орачевский занимался медицинской практикой. [Тимофеева М.Ю. – Чита, 2001.].

Конечно же история Сибири и Прибайкалья изобилует примерами научного творчества поляков. Во второй половине 1880-х годов Б. Шварце и Аф. Михайлович обратились к директору Иркутской магнитно-метеорологической обсерватории с просьбой, разрешить им организацию в Тунке постоянных метеорологических наблюдений. Директор, с одобрением встретив это предложение, «покорнейше» запросил губернское правление и получил ответ в декабре 1887 г. за подписью Иркутского вице-губернатора: «… нахожу вполне возможным разрешить поднадзорным производство метеорологических наблюдений в селе Тункинском, так как подобное занятие не исключается смыслом Высочайше утвержденного 12 марта 1882 г. Положения о полицейском надзоре и кроме того избавит этих поднадзорных от праздности, гибельно влияющей на нравственность их состояния. [ГАИО. Ф. 25. Оп. ОЦ. Д. 5. Л. 3.]

Большая часть ссыльных поляков из крестьян, расселенных в селах Прибайкалья, уже в третьем поколении обрусели. Они пустили прочные корни на сибирской земле, пополняя податные сословия. Польское дворянство, наоборот, после амнистии в большинстве случаев выехало на родину.

Наш современник, профессор Вроцлавского университета А. Кучиньский, указывая на созидательный, деятельный образ жизни ссыльных поляков, так писал, о труде поляков: «Они искали какого-либо осмысленного места в этом новом для них пространстве, места не только в топографическом смысле, ибо таковое было им назначено царским приговором, но места осмысленного наполнения своей жизни в ссыльном отдалении, нередко свободной от арестантских рот, кандальной каторги или нелепого замыкания в тюрьмах и сибирских гарнизонах. Некоторые из этих ссыльных находили такое место, берясь за различные занятия – купечество, золотоискательство, ремесла, земледелие, но были и такие, которые смысл ссыльного существования наполняли познавательной деятельностью в области географических, естествоиспытательских и этнографических исследований. Предпочтения, которые они внесли в свою ссыльную жизнь, обозначали каким-то способом новый горизонт их существования за пределами отечества». [Кучиньский А. Польские известия о бурятах и их познавательная ценность (в переводе Б.С. Шостаковича) // Сибирско-польская история и современность: актуальные вопросы: Сб. мат-лов межд. научн. конф. – Иркутск, 2001. – С. 287.].

Какова социокультурная роль польской ссылки? Если мы, изучая ссылку политическую, например, ссыльных большевиков, говорим прежде всего о роли революционизирующей, то роль поляков здесь в Сибири – прежде всего социокультурная. Каковы количественные составляющие этого вклада?

Сегодня надо констатировать, что до сих пор огромнейшая научная проблема как польская ссылка в Сибирь или в Сибири остается не исследованной и иллюстрируется на примере нескольких десятков предприимчивых поляков. Да, мы знаем, что имел свечные заводы, были прекрасными музыкантами. А как жили тысячи безызвестных поляков в Сибири, чем занимались. Да даже количественные показатели не установлены. Мы достаточно четко знаем, что ссыльных социал-демократов было столько-то, эсеров также. А сколько было поляков в первой половине 19 века, затем во второй. Этих данных нет. Вернее, они есть, но лежат в архиве. Например, только одно дело из 24 фонда ГАИО, просмотренное мной недавно дало следующие показатели:

А сколько поляков было всего, например, после восстания 1863 года? Для того чтобы ответить на этот вопрос, надо переписать десятки томов архивных дел со статейными списками. Тогда мы будем знать по крайней мере кол-ов, год рождения, социальное положение, географию расселения и род занятий. Пока данных нет, история поляков в Сибири по-прежнему изучается по мемуарам на основе судьбы нескольких десятков поляков.

В этом направлении надо только приветствовать выход в свет книги Ссыльные поляки в Сибири 17, 19 вв., изданную совместно СО РАН и ГАИО. В работе приводятся сотни имен ссыльных поляков. Это дает материал для обобщений. Слабой стороной книги является как раз отсутствие обобщающего материала, научных задач, следующих из обстоятельного историографического обзора. Это, безусловно, обедняет данное исследование.

В качестве положительного примера можно отметить и работу Марины Юлиановны Тимофеевой «Участники польского национально-освободительного движения в Забайкальской ссылке 1830–1850 гг. Автор приводит несколько десятков или даже сотен имен, но в основном, это лица известные. Книга Гапоненко и Семенова Польские политические ссыльные в хозяйственной и культурной жизни Забайкалья впервой половине 19 века. Серия Поляки в Бурятии 5 томов.

Автор: Иванов Александр Александрович
Источник: Сибирь и ссылка : Siberia and the Exile

С этого времени Сибирский военный округ, в который входили территории Западно-Сибирского края, Ойротской и Хакасской автономных областей, Красноярский край (с мая 1935 г.), стал по существу внутренним военным округом, имея на южном участке лишь узкую полосу границы с Монголией и Китаем. Из СибВО в Забайкалье был направлен 18-й стрелковый корпус, в Приамурье – 19-й стрелковый корпус, в Читу была передислоцирована 21-я стрелковая дивизия.

В конце 1920-х – первой половине 1930-х гг. на территории СибВО были сформированы новые стрелковые, авиационные, механизированные и другие соединения и части, которые существенно увеличили боевую мощь военного округа. По состоянию на январь 1938 г. в состав СибВО входили соединения: 71, 73, 78, 94-я стрелковые дивизии, 44, 102, 134-я авиационные бригады, а также отдельные части и подразделения: 42-й отдельный авиаотряд, 5-й отдельный батальон связи, 27-й инженерный батальон, 205-й отдельный танковый батальон, 6-й отдельный батальон местных стрелковых войск, 2-я отдельная химическая рота2.

С 1936 г. на территории военного округа дислоцировалась 5-я отдельная бригада из состава Особого корпуса железнодорожных войск. Из военных учебных заведений СибВО самым крупным являлось Омское военное училище. Кроме выполнения задач в интересах боевой готовности, воины-сибиряки оказывали помощь народному хозяйству в период его восстановления и реконструкции. Необходимо отметить экономический аспект кампании массовых чисток. Состояние экономики оставалось наиболее уязвимым местом в сталинской системе. В течение нескольких лет партия и ОГПУ-НКВД методично истребляли «вредителей», но результаты не оправдывали ожиданий. На заводах и шахтах пo-прежнему происходили массовые аварии и остановки производства, гибли рабочие. Например, на угольных шахтах Кузбасса в результате бесчисленных аварий в 1935 г. погибло 167 рабочих, на следующий год – еще 162. Из-за высокой аварийности и вызванных этим остановок производства здесь ежегодно терялось свыше полумиллиона тонн угля. Особенно болезненно отражались на экономике провалы в работе транспорта. В 1935 г. и начале 1936 г. Томская железная дорога представляла собой очаг непрерывных катастроф и заторов. Только из-за неисправности пути здесь ежедневно происходило до 10 аварий и крушений. Депо были забиты расстроенными паровозами, коммерческая скорость поездов упала до 9 км/ч, а на новосибирском участке доходила до 2 км/ч, 250 составов были брошены на путях3.

Несмотря на введение института уполномоченных и политотделов с чрезвычайными правами, провалы в экономике и производственные катастрофы неизбежно повторялись. Радикальное средство, которым политическое руководство страны давно владело и могло пустить в ход при необходимости – это насилие и угроза его применения. Основания для развертывания масштабной кампании политических репрессий были подготовлены органами НКВД. В качестве примера можно привести ряд сообщений Н.И. Ежова И.В. Сталину: спецсообщение от 15 февраля 1937 г. о вредительской деятельности иностранных разведок в Западно-Сибирском крае4, спецсообщение от 11 марта 1937 г. о троцкистском центре в Западно-Сибирском крае5, спецсообщение от 19 апреля 1937 г. о террористической группе научных работников в Западно-Сибирском крае6.

Естественно, что все сферы жизнедеятельности управлений, штабов, войск и учреждений Сибирского военного округа также находились под контролем органов НКВД. Пристальное внимание уделялось особыми отделами НКВД различного рода контрреволюционным проявлениям со стороны военнослужащих. Обзор документов служебной переписки окружного командования с органами НКВД свидетельствует, что в 1936 г. о вскрытых фактах подобного рода начальник особого отдела или его заместитель периодически информировали командование СибВО. Так, в «Спецсообщении о нездоровых и антисоветских реагированиях в частях СибВО, в связи с проектом новой конституции СССР», сообщалось, что отдельные военнослужащие пытались проводить контрреволюционную агитацию. Например, «Стык Ян Зофиевич, сверхсрочник, помкомвзвода 213 сп, ранее исключен из ВКП(б) заявил: «Сталина возвышают везде, много лишнего пишут о Сталине…». Стык арестован. Заместитель начальника ОО майор госбезопасности Залпетер. 3. 7. 36 г.»7.

В сообщениях особого отдела, датированных январем-июлем 1936 г. в основном фигурировали тылополченцы, жены военнослужащих, вольнонаемные, но с июля всё активнее стала поступать информация и о командном составе. Например, в одном из спецсообщений «отмечаются случаи активизации исключенных из партии, в частности, командир танковой роты ОРБ 78 сд Селиверстов в беседе с командирами говорил: «Когда я подписывался на прежние займы, мне говорили, что облигации оплатят через 10 лет, а теперь выходит, что за них не получишь при своей жизни ничего…». В 213 полку 71 сд лейтенант Каблуков, член ВКП(б) открыто выступил против постановления правительства о новом займе: «Заем мне совершенно не нужен… обмен облигаций прежних займов, есть обман рабочих». Майор госбезопасности Залпетер. 3. 7. 36 г.»8.

Сообщения об отдельных представителях командно-начальствующего состава свидетельствуют о том, что они находились под наблюдением особого отдела в течение продолжительного времени. Примером может служить один из документов переписки, датированный апрелем 1936 г.:

«Спецсообщение на помощника комбатареи 71 ап 71 сд лейтенанта Радского Анатолия Дмитриевича. Помощник командира батареи 71 сд лейтенант Радский Анатолий Дмитриевич, рожд. 1906 г. урож. г. Киева, русский, член ВКП(б) с 1928 г., морально разложился, связался с с/ч (социально чуждым – прим. автора) элементом; замечен в контрреволюционных проявлениях, высказывает террористические взгляды. В подтверждение приведённого, располагаем следующими проверенными фактами: в апреле 1935 г. в разговоре с командирами об исторической роли вождей, высказал троцкистско-террористические настроения: «Троцкий надолго вошёл в историю». На возражение одного из командиров, Радский ответил: «Он гремит, как знаменитость». Сообщая о вышеизложенном на распоряжение, ОО СибВО со своей стороны считает необходимым поставить вопрос об изъятии Радского из рядов РККА. Начальник УНКВД и ОО СибВО комиссар госбезопасности 3 ранга Каруцкий. Помощник начальника ОО СибВО капитан госбезопасности Малышев»9.

В ходе боевой подготовки войск особые отделы НКВД собирали информацию о настроениях личного состава, прежде всего – командиров. Так, по результатам двухсторонних учений войск СибВО, которые проводились в период с 9 по 13 августа 1936 г. и явились серьезной проверкой их боевой способности, особым отделом было подготовлено сообщение о «нездоровых настроениях» некоторых командиров. По сведениям органов НКВД, недовольство условиями службы, вплоть до выражения готовности к дезертирству из РККА, выразили представители командно-начальствующего состава 213-го стрелкового полка 71-й стрелковой дивизии: командир 1-го батальона капитан Баканов, начальник штаба 3-го батальона старший лейтенант Суханов, помощник начальника штаба батальона лейтенант Дорожкин, командир взвода лейтенант Мукомолов10.

Особенно оперативно реагировали особые отделы на высказывания политического характера, которые можно было квалифицировать как проявление контрреволюционной агитации среди военнослужащих. Как правило, сразу же следовало сообщение особого отдела командованию СибВО, например: «26августа 1936 г. красноармеец Селиверстов Г.Н. выступил с заявлением и оправданием контрреволюционной террористической деятельности расстрелянного Зиновьева и других. Арестован и привлечен к уголовной ответственности по ст. 58 УК»11.

На ранней стадии массовых политических репрессий (конец 1936 – начало 1937 гг.) вопрос об аресте представителей командно-начальствующего состава органами НКВД, как правило, согласовывался с командованием. Так, в спецсообщении от 29 августа 1936 г. «О контрреволюционной зиновьевской деятельности врача Новосибирского окружного военного госпиталя Е.А. Горюнова, 1910 года рождения, члена ВЛКСМ, окончил ВМА в 1934 г.» до командующего войсками СибВО доводилось: «…приступили к расследованию. На основании изложенного просим поставить вопрос об удалении Горюнова Е.А. из РККА и о немедленном его аресте… Начальник УНКВД по 3СК ст. майор ГБ Курский»12.

Также примером может служить «Спецсообщение о технике-интенданте 1-го ранга Омской объединенной военной школы имени Фрунзе – Г.А. Вещеве, 1909 года рождения, заведующем библиотекой», в котором было указано: «Вещев подлежит аресту как троцкист, просим поставить вопрос перед НКО об изъятии Вещева из РККА. Зам. начальника ООУГБ УНКВД ЗСК ст. лейтенант ГБ Боровских»13.

Необходимо отметить, что представители НКВД проявляли настойчивость, добиваясь ареста командиров. Повторное сообщение особого отдела от 13 ноября 1936 г. относительно Г.А. Вещева было более категоричным: «Просим сообщить, какое принято Вами решение в части удаления из РККА троцкиста Вещева»14.

В ряде случаев представители органов НКВД настаивали на увольнении из РККА группы представителей командно-начальствующего состава. Например, 13 ноября 1936 г. заместитель начальника ООУГБ Скрипко обращался к командующему войсками СибВО комкору Я.П. Гайлиту: «Просим сообщить, какое принято Вами решение в части удаления из РККА троцкиста Пожидаева Алексея Васильевича, комбата 212 сп и Кожевникова Петра Илларионовича, командира роты 212 сп, исключенных из партии за подрывную деятельность в полку, что было вскрыто ОО 71 сд в лагерный период». А.В. Пожидаев был уволен из РККА. 6 февраля 1937 г. он был арестован и через 5 дней военным трибуналом СибВО приговорен к 7 годам ИТЛ по ст. 193-17 УК РСФСР, при этом обвинение по политической статье было выделено в отдельное производство. 28 октября 1937 г. А.В. Пожидаев был приговорен к расстрелу.

Следующий пример – 15 ноября 1936 г. заместитель начальника особого отдела УГБ НКВД по Западно-Сибирскому краю старший лейтенант госбезопасности Скрипко сообщал комкору Я.П. Гайлиту: «В сентябре месяце была доложена заместителю начальника ПУОКРа СибВО дивизионному комиссару т. Подарину справка о компрометирующих материалах на военнослужащих политорганов СибВО:

1. Супьян Яков Менделевич, политрук, начальник Томского ДКА.

2. Наханович Владимир Леонтьевич, батальонный комиссар, начальник Новосибирского ДКА.

3. Селиванов Владимир Семенович, инструктор ПУОКР на предмет увольнения перечисленных из РККА. Просим сообщить, какое принято Вами решение, в части дальнейшего пребывания их в армии»15.

На документе особого отдела имеется резолюция комкора Я.П. Гайлита: «Помкомвойск и Прокофьеву. Для рассмотрения и разъяснения ОО УГБ УНКВД в соответствии с директивой т. Ворошилова 7488. (Подпись – Гайлит). 15. 11. 36.». Но последующие сообщения особого отдела содержали требования об увольнении все новых и новых представителей командно-начальствующего состава, например: капитана Р.И. Миллера, старших лейтенантов И.И. Часницкого и Х.П. Белетюка, лейтенанта Н.В. Хвана, военных врачей Е.А. Горюнова, З.Г. Гуммерова, Я.И. Роскина и других16.

Вполне вероятно, что органам НКВД удалось выявить общее настроение командно-начальствующего состава и локализовать распространение недовольства путем «изъятия из РККА» лиц, которые были замечены в антисоветской агитации. Но вряд ли они смогли обнаружить всех выражающих недовольство политическими процессами, происходящими в стране. Например, сотрудник красноармейской газеты «Ворошиловец» 71-й стрелковой дивизии лейтенант А.И. Иванов в письме своим знакомым 20 января 1937 г. выражал свое отношение к происходящим в стране политическим процессам: «Только что прочёл в Известиях о суде над К. Радеком, Пятаковым, Сокольниковым и др. Их зачислили в шпионы, диверсанты, бандиты. Попробуй наш брат разобраться, что к чему… Жалка роль человека, которому ничего не остается делать, как надувать легкие для крика «ура» и складывать ладоши, извлекая хлопки, чтобы приветствовать приговор, по которому умерщвляются «злодеи». Массы решают всё – это только спирт для одурманивания многих голов»17.

Отдельные исследователи выдвигают предположение о том, что «в Сибири «дело военных» начало приобретать форму огромного заговора с того момента, как в феврале 1937 г. НКВД обнаружило «шайку шпионов и троцкистов» в Доме Красной Армии СибВО – ведомстве Политуправления округа. «Шпионами» оказались музыканты из концертной бригады ДКА, которых приглашали для выступлений в японское консульство в Новосибирске»18.

Однако приведенные выше факты свидетельствуют о том, что оперативная работа по вскрытию групп политических заговорщиков в СибВО проводилась особым отделом задолго до этого и арест военнослужащих из окружного ДКА являлся лишь частью масштабной акции проводимой органами НКВД.

Результаты следствия были использованы для обвинения нескольких руководителей политуправления СибВО, по чьей вине «кадры троцкистов» попали на важные идеологические посты. «Компрометирующие материалы» указывали на ответственность начальника отдела агитации, пропаганды и печати политуправления СибВО батальонного комиссара М.Я. Яковлева. По требованию секретаря Западно-Сибирского краевого комитета ВКП(б) Р.И. Эйхе он был арестован 6 марта 1937 г. М.Я. Яковлев был приговорен к высшей мере наказания 27 октября 1937 г., реабилитирован посмертно 28 ноября 1956 г.

Архивные документы служебной переписки свидетельствуют о том, что весной 1937 г. в СибВО резко увеличилось количество арестов командно-начальствующего состава. По обвинению в том, что он скрывал поступавший в редакции материал, «изобличавший врагов народа», 15 мая 1937 г. был арестован заместитель редактора газеты «Красноармейская звезда» старший политрук Е.М. Плост. В окружном аппарате были «разоблачены» и арестованы как враги народа некоторые руководящие работники, преимущественно из числа начальников отделов. В ПУОКРе – 10 человек, в штабе и окружных управлениях – 16 человек. Из руководящего состава соединений и частей изъяты и репрессированы: командир 94-й стрелковой дивизии комдив Чистяков, командир 134-й штурмовой авиабригады Эпштейн, врид начполитотдела 134-й штурмовой авиабригады М.И. Свиридов, начполитотдела 44-й штурмовой авиабригады Денисов, начальник политотдела 78-й стрелковой дивизии А.С. Коробченко, начальник политотдела ТАУ С.М. Агейкин, заместитель начальника политотдела 71-й стрелковой дивизии И.Р. Щербина, начальник штаба 71-й стрелковой дивизии А.А. Семьянов, начальник штаба 71-й стрелковой дивизии Г.В. Кондратьев, командир 233-го стрелкового полка И.С. Газукин, командир 233-го стрелкового полка А.П. Упельнек, командир 73-го артиллерийского полка М.М. Струсельба и другие.

По сведениям органов НКВД, организованной контрреволюционной деятельностью были охвачены в той или иной степени почти все части округа. На отдельных участках органами НКВД были вскрыты более компактные очаги этой деятельности, которая носила вредительский характер. Так, например, в окружном складе было обнаружено вредительское патронирование снарядов; в 212-м стрелковом полку – вредительская пристрелка оружия; …ветеринары губили конский состав, … катастрофы в 4-й эскадрилье 102-й авиабригады были организованы врагом народа комэском А.П. Артемьевым и его женой-шпионкой и т. п.

Анализ содержания переписки командования СибВО и органов НКВД, датированной октябрем-декабрем 1936 г. свидетельствует о том, что именно на рубеже 1936-1937 гг. процесс политических репрессий в Сибирском военном округе начал активизироваться. В этот период деятельность особых отделов приняла наступательный характер и вступила в конфликт с командованием военного округа, которое действовало в рамках существующих законодательных норм, оставляя за собой право увольнения, следовательно – и ареста, представителей командно-начальствующего состава.

С 4 декабря 1933 г. по 15 мая 1937 г. войсками Сибирского военного округа командовал Гайлит (Гайлитис) Ян Петрович. Участник первой мировой войны, подпоручик, он примкнул к революционному движению в 1917 г., член партии большевиков с февраля 1918 г. В годы гражданской войны командовал в Сибири бригадой, дивизией, корпусом. В 1923-1924 гг. – командующий войсками СибВО, в конце 1920-х – помощник командующего войсками СибВО. Впоследствии Я.П. Гайлит являлся командующим войсками Кавказского военного округа, заместителем начальника Главного управления РККА, слушателем академии имени Фрунзе, помощником командующего Минским укрепленным районом, командующим войсками Уральского военного округа19.

После 3,5 лет командования войсками СибВО, в мае 1937 г. он вновь был назначен командующим войсками УрВО, но уже 15 августа 1937 г. по обвинению в причастности к «латышской националистической организации» был арестован. Перемещение в другой округ и последующий арест Я.П. Гайлита являлись звеньями одной цепи. Органами НКВД было организовано дело о националистическом заговоре в Сибирском военном округе. В декабре 1937 г. были арестованы комиссар 102-го авиационного парка старший политрук К.Я. Фридриксон, начальник боепитания 218-го стрелкового полка интендант 3-го ранга А.Я. Штольцер, начальник отделения техчасти 102-го артиллерийского полка воентехник 1-го ранга В.Я. Бикш, военрук школы Ф.Ф. Силко, преподаватель физкультуры Ж.П. Сегленек, студент Л.С. Москвин. В январе 1938 г. к этой группе арестованных был добавлен командир 217-го стрелкового полка полковник Ж.К. Цауне. Арестованные по этому делу обвинялись в принадлежности к контрреволюционной латышской националистической организации, которая якобы существовала в войсках Сибирского военного округа и возглавлялась командующим войсками округа комкором Я.П. Гайлитом. Комкор Я.П. Гайлит был расстрелян 1 августа 1938 г., реабилитирован посмертно 26 ноября 1956 г.

С 25 июня 1937 г. по 2 июня 1938 г. Сибирским военным округом командовал комкор Антонюк Михаил Антонович. Участник первой мировой войны, поручик, после февральской революции он примкнул к большевикам, в годы гражданской войны командовал батальоном, полком, бригадой, группой войск. М.А. Антонюк закончил Академию Генерального штаба РККА и Военную академию им. Фрунзе, затем командовал соединением. В должности командующего войсками СибВО находился около года.

В выступлении на заседании Военного совета при НКО СССР 22 ноября 1937 г. М.А. Антонюк доложил К.Е. Ворошилову и всем собравшимся: «В Сибирском военном округе, как и в других округах, враги народа, шпионы, вредители крепко приложили свою руку, чтобы подорвать боеспособность войск. Нет ни одной отрасли работы, товарищ народный комиссар, где бы не было вредительства. Чем глубже копнешь, тем больше находишь и тем скорее изживаешь в практической работе это вредительство». Виновными в имеющихся недостатках он назвал прежнее командование СибВО – уже арестованных Гайлита, Подарина, Прокофьева: «В области боевой подготовки враги народа Гайлит, Подарин и другие брали упор на невыполнение приказов 00105 и 016020 и на срыв взаимодействия на поле боя»21.

Отметив ряд недостатков в боевой подготовке войск округа, полное отсутствие марксистко-ленинской подготовки, слабую сколоченность штабов, М.А. Антонюк вынужден был признать низкий уровень мобилизационной готовности СибВО: «Копнув по-настоящему мобилизационную готовность, я должен сказать, что в этом деле мы увидели полную необеспеченность, особенно в материальном отношении, вещевом и обозном». Особенно плохо, по словам командующего, дело обстояло с боеприпасами, запасы которых – несколько сот тысяч, в том числе для Забайкалья и Дальнего Востока, – хранились в СибВО: «Когда мы копнули состояние огнеприпасов, то я должен сказать, что здесь мы увидели полную необеспеченность… Враги создали положение, когда мы не можем из пушки бить по цели. Те, которых арестовали по этому делу, показывают, что такое же положение и в других округах. Я прошу проверить это положение в других округах22.

В выступлении М.А. Антонюка явно просматривалось стремление переложить вину за имеющиеся недостатки в состоянии боевой подготовки и мобилизационной готовности войск на предыдущее командование, а также показать в выгодном свете себя, как непримиримого борца по искоренению этих недостатков.

Представляет интерес анализ содержания окружных приказов по командно-начальствующему составу СибВО, подписанных командующим М.А. Антонюком в период активных политических репрессий во второй половине 1937 г. Всего с 20 мая по 27 декабря 1937 г. было издано 93 приказа (№ 012-0104) о перемещении командно-начальствующего состава округа, из них 35 приказов о выдвижении на вакантные должности и 54 приказа об отстранении от должности и об увольнении командно-начальствующего состава.

В то же время продолжались аресты командного состава гарнизонов и работников штаба округа. Были арестованы начальники окружных управлений: автобронетанковых войск – И.И. Кузнецов, военно-воздушных сил – К.В. Маслов, артотдела М.О. Петров, инженерных войск А.И. Осипов, войск связи Э.М. Грашинь, химических войск A.M. Ронэ, командир 71-й стрелковой дивизии комбриг С.А. Уласевич и его заместитель бригадный комиссар М.М. Поляков, командиры полков П.К. Суммер и С.Д. Карпов, редактор окружной газеты А.А. Соковиков и многие другие. В результате репрессивной политики, к исходу 1937 г. в штабе, в управлениях и отделах СибВО сложилась напряженная ситуация с кадрами. По сведениям Ю.А. Горькова, «войсками всего Сибирского военного округа длительное время командовал капитан»23.

Это не вполне соответствует действительности, но определенное время (1-2 месяца) отдельные должности в управлении и штабе СибВО, в том числе командующего и начальника штаба округа, временно исполняли другие военнослужащие. Так, судя по служебной переписке, приказы на увольнение командно-начальствующего состава в начале июля 1937 г. подписывали: командующий СибВО М.А. Антонюк, начальник штаба комдив И.З. Зиновьев, за члена военного совета – дивизионный комиссар Г.Ф. Невраев, который затем был переведен в ЗабВО и там арестован. С середины июля и до конца 1937 г. приказы за члена военного совета подписывал дивизионный комиссар Н.А. Юнг. Но начальник штаба СибВО комдив И.З. Зиновьев 20 декабря 1937 г. был арестован и через полгода казнен. Член военного совета СибВО Н.А. Юнг был арестован 30 января 1938 г. Документы последних месяцев 1937 г., были подписаны командующим СибВО М.А. Антонюком, за члена военного совета – полковым комиссаром А.В. Шадриным, за начальника штаба подписывался «вр. НШ капитан Смехотворов»24.

После ареста М.А. Антонюка, с 17 июля 1938 г. по июнь 1941 г. Сибирским военным округом командовал комкор Калинин Степан Андрианович. Участник первой мировой войны, прапорщик, член партии большевиков с 1917 г., в годы гражданской войны командовал бригадой. В 1922 г. окончил Академические курсы, в 1928 г. – курсы усовершенствования высшего начальствующего состава, затем командовал рядом дивизий, в том числе – 73-й стрелковой (СибВО), был заместителем командующего Киевским военным округом. Необходимо отметить, что политические репрессии также коснулись С.А. Калинина. С марта 1944 г. генерал-лейтенант С.А. Калинин командовал Харьковским военным округом, по обвинению в антисоветской агитации он был арестован 24 июня 1944 г. за попытку объективного анализа массовых арестов в армии в 1937-1938 гг.25 и осужден к тюремному заключению26.

С развитием процесса политических репрессий командование СибВО лишилось возможности влиять на аресты, которые осуществляли органы НКВД. Порою особые отделы бесцеремонно вмешивались в жизнедеятельность военного округа, преследуя свои ведомственные интересы. По данным кадровых органов и военной прокуратуры, в 1937-1938 гг. в войсках округа было уволено по политическим мотивам не менее 1050 представителей командно-начальствующего состава, из которых арестовано 480 человек. 250 командиров и начальников были расстреляны и умерли в местах лишения свободы. Значительно пострадал командно-начальствующий состав штаба СибВО, командиры соединений и частей.

Таким образом, в период политических репрессий 1937-1938 гг. командующие войсками СибВО не могли оказать влияния на процесс расширения политической чистки в войсках, поскольку сами были отстранены от командования и арестованы (комкоры Я.П. Гайлит, М.А. Антонюк) или вынуждены были смириться с проводимыми репрессиями в армии, осознавая всю её пагубность (комкор С.А. Калинин). Фактически, командование СибВО оказалось неспособно противодействовать произволу, творимому органами НКВД в войсках. В результате органы военного управления, соединения и части СибВО понесли потери не только в командно-начальствующем составе. Стала давать сбои организация управления войсками, наблюдалось падение дисциплины и организованности, снизился уровень боевой выучки и политико-морального состояния войск. Все это крайне отрицательно повлияло как на организацию повседневной деятельности войск, так и на состояние боевой готовности Сибирского военного округа.

Примечания

________________________________

1 Фабрика Ю.А. Сибирский щит (становление сибирского воинства и военные деятели Сибири). – Новосибирск. Государственное предприятие

«Новосибирский полиграфический комбинат». 2001.- С. 101-103.

2 РГВА. Ф. 25893. Оп. 1. Д. 1668. Л. 6.

3 Цит. по: Папков С.А. Сталинский террор в Сибири. 1928-1941. – Новосибирск: Изд. сибирского отделения РАН, 1997.

4 АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 250. Л. 98-102.

5 Там же. Оп. 24. Д. 295. Л. 167-180.

6 Там же. Д. 301. Л. 178-180.

7 РГВА. Ф. 25893. Оп. 1. Д. 1665. Л. 98.

8 Там же. Л. 107.

9 Там же. Л. 59-61.

10 Там же. Л. 112-114.

11 Там же. Л. 135-136.

12 Там же. Л. 155.

13 Там же. Л. 170-171.

14 Там же. Л. 212.

15 Там же. Л. 207.

16 Там же. Л. 209-213.

17 Сувениров О.Ф. Трагедия РККА 1937-1938. – М.: ТЕРРА, 1998. – С. 56-57.

18 Папков С.А. Сталинский террор в Сибири. 1928-1941. – Новосибирск: Изд. сибирского отделения РАН, 1997. – С. 194.

19 Фабрика Ю.А. Сибирский щит (становление сибирского воинства и военные деятели Сибири). – Новосибирск: Государственное предприятие

«Новосибирский полиграфический комбинат», 2001. – С. 183-185.

20 Имеются в виду приказы НКО СССР от 3 ноября 1936 г.: 0106 «Указания по специальной и тактической подготовке Сухопутных войск»; 00105 «Об

итогах боевой подготовки за 1936 год и задачах на 1937 год».

21 РГВА. Ф. 4. Оп. 18. Д. 54. Л. 161.

22 Там же. Л. 165-166.

23 Горьков Ю. А.. Кремль. Ставка. Генштаб. – Тверь. 1995. – С. 16.

24 РГВА. Ф. 25893. Оп. 1. Д. 881. Л. 4-12.

25 Цит. по: Сувениров О.Ф. Трагедия РККА 1937-1938. – М.: ТЕРРА, 1998. – С. 401.

26 Кузнецов И.И. Маршалы, генералы и адмиралы 1940 года. – Иркутск: Восточно-Сибирская издательская компания, 2000. – С. 168.

Материал опубликован: Сибирская ссылка: Сборник научных статей. Иркутск: Изд-во «Оттиск», 2009. – Вып. 5 (17). С. 468–480.

Автор: Мильбах Владимир Спартакович

Например, график движения. Как следует из письма Иркутского гражданского губернатора И.Б. Цейдлера начальнику Нерчинских горных заводов Т.С. Бурнашеву от 26 ноября 1824 года, колодничьи партии из Верхнеудинска к местам каторжных работ отправлялись «одна за другою через самое кратчайшее время», что ставило в затруднение стоящих по кордонам казаков «исполнять свои обязанности от того, собственно, что они между тем как не успевают препроводить до следующего кордона партии, новая уже поступает ранее, нежели они обратятся на свои места». Губернатор предлагал «решительным образом» сократить количество пересылаемых партий и отправлять арестантов на Нерчинские заводы «не более, как один раз в месяц». Понятно, что так редко партии отправляться также не могли[1].

Устав о ссыльных строго регламентировал продвижение ссыльных по территории Сибири – от Перми до Иркутска. По Забайкалью же до Нерчинских заводов ссыльные следовали на основании особого «Высочайше утвержденного расписания об этапах по сему пути». Расписание предусматривало:

«1). Партия отправляется в сей путь одна после другой, не ранее как через двадцать пять дней, причем, должно стараться препровождать с мая до последних чисел сентября шесть партий, а зимой с января до апреля четыре или пять.

2). Из Верхнеудинска не отправлять более шестидесяти человек в партии.

3). Для перевоза ссыльных через Байкал предоставляется генерал-губернатору Восточной Сибири нанимать суда у частных людей и утверждать заключаемые с ними контракты от одного до трех лет, на счет государственного казначейства»[2].

Согласно маршрутной этапной карты по Забайкальской области на 1886 год путь арестантов от берега Байкала до Верхнеудинска состоял из восьми этапов и полуэтапов: Мишихинский, Мысовской, Боярский, Большереченский, Кабанский, Таракановский, Ильинский, Уточкинский. Самое большое расстояние пути между этапами было на перегоне Ильинский – Уточкинский – 34 версты, самое незначительное – перед Верхнеудинском – всего 15 верст. В среднем длина одного этапного перегона в Забайкальской области составляла 20,5 верст. Именно столько партия каторжан могла пройти за световой день.

Путь от Верхнеудинска тянулся дальше до Нерчинского. Это еще 25 этапов и полуэтапов. После Нерчинска за Ключевской дорога раздваивалась: северная шла через Сретенск, Шилкинский до Усть-Карийского – 8 этапов; и южная – через Кавыкучи-Ундинский – Больше-Зерентуйский – Нерчинский – еще девять[3].

Во второй половине XIX века партии ссыльных от Иркутска в сторону Нерчинска отправлялись один раз в две недели. Для препровождения арестантских партий с 1878 г. были образованы 12 конвойных команд, численностью от 27 до 32 нижних чинов каждая. Общая численность всех конвойных составляла 11 офицеров и 369 нижних чинов.

Ссыльные, следующие на каторгу или к месту поселения, препровождались только этапным порядком. Состав арестантских партий по закону ограничивался 70 человеками – именно на это число были рассчитаны выстроенные этапные и ночлежные здания. Но в экстремальных случаях, партии доходили и до 200 человек, что влекло за собой усиление конвоя и обоза.

Этап – всегда был тяжелейшим испытанием для арестанта. Путь от Боярска до Верхнеудинска полагалось пройти за 8 суток, от Верхнеудинска до Читы – за 23 дня, от Читы до Нерчинска – за 12 дней, от Нерчинска до Сретенска – за четыре и от Сретенска до Нерчинских промыслов – за 6 или до Зерентуя – 12 дней. Обратный путь от Читы до Верхнеудинска надлежало преодолеть за 31 день, от Верхнеудинска до Боярской – за 10 дней. Таким образом, от Байкала до Зерентуя партия двигалась 59 суток, обратно – 90. Сроки движения всегда зависели от конкретных условий и зачастую изменялись в сторону увеличения[4].

Команды подчинялись инспектору пересылки арестантов, в прочих же отношениях находились в ведении командующего войсками области. По Байкалу партии летом отправлялись на судах Кяхтинского пароходства, а зимой – по льду пешим порядком. Арестантские партии препровождались с разделением на партии семейных и холостых.

Через Байкал ссыльных и каторжан переправляли в летнее время на баржах. Путь от Лиственичной до Мысовой морем описал Н.И. Кочурихин, революционный народник, террорист, шедший на Кару в 1892 г.: «Октябрь-ноябрь – самое бурное время на озере Байкал. Качку, подобную той, какую мы пережили здесь, я испытал один лишь раз на Тихом океане под Формозой во время тайфуна. В приступах морской болезни свалилось ¾ партии. В трюме скучена «шпанка», было много женщин и детей. Политических поместили на носу баржи». Переправлялись всю ночь и только утром были на другом берегу[5]. Переправа через Байкал зимой по льду была не менее опасна. Вот как описывает этот путь Я. Стефанович, возвращавшийся из Нерчинской каторги в Якутию в 1890 году. Озеро «мы переехали на трех подводах, вместе с конвоем. И это не совсем точно, потому что добрых верст десять пришлось идти пешком. На середине Байкала выстроен на льду барак, где мы часа полтора отдыхали и пили чай. Широкие трещины не попадались, а в аршин ширины привычные лошади преспокойно перепрыгивали. Чем ближе к западному берегу, тем чаще громадные лужи, вернее – целые озера, выступившей поверх льда воды. Местами их можно объехать, делая крюк с версту и более, но некоторые из этих «наледей» настолько обширны, что объезд их потребовал бы многих лишних верст. Сидеть при этом в низких санях, именуемых розвальнями, положительно хуже, чем идти пешком. И в том и другом случае – все равно в воде, но на ногах, по крайней мере, нащупываешь палкой, где мельче. Версты три до Лиственничной сплошь плелись по воде и только в семь часов вечера, совершенно вымокшие, пришли в село»[6].

Путь от Кары до Иркутска Я.В. Стефанович проделал за четыре с половиной месяца. Это «невольное путешествие» оставило в его душе неизгладимый след. В пути ссыльный вел дневник – «этапник», записи в котором привел в порядок уже в Намском улусе Якутской области, в юрте В. Серошевского в 1891–1892 гг. Получилась довольно интересная документальная статья, полная живых и ярких впечатлений, с хронометрической точностью воссоздавшая все мытарства ссыльных[7].

По воспоминаниям Я.В. Стефановича, очередная партия ссыльных приходила на Кару каждые две недели. Обратно конвоиры забирали тех, кто отбыл свой срок каторжных работ, выходил на поселение, или следовал в Читу, Верхнеудинск и дальше по какой-либо другой причине. Путь предстоял тяжелый и уголовные ссыльные, имевшие хоть какие-то денежные средства, старались его всячески избегнуть. Часть из них покупали паспорт прямо на Каре. Обычный ссыльный шел за своим паспортом по этапу, измученный многодневной дорогой приходил в волость к месту пречисления, где и получал необходимый документ с тремя буквами л. в. п. – «лишённый всех прав». Ссыльный с деньгами покупал себе документ здесь же, в каторжной тюрьме, заплатив немалую сумму надзирателю и писарю. Такой уголовный сразу же превращался в вольного человека, садился на пароход и плыл им к месту своего пречисления.

Те, кто не имел денежных средств, составили этапную партию и пошли с Кары пешком, под присмотром конвойной команды. Впрочем, «пошли» и здесь не все. Часть ссыльных, бурно отметив спиртным расставание с товарищами, самостоятельно идти не могла, их «скидали» на подводы, предназначенные для вещей арестантов. Трезвых провожали «жены»: вышедшие в вольные команды «мужья», занимавшиеся добычей «старательского» золота, успели на каторге обзавестись семьями и даже кое-каким имуществом. Обратные партии разительно отличаются от партий, идущих на каторгу: здесь за вчерашними каторжниками или ссыльными почти не смотрят, конвой свободно разрешает просить пропитание по придорожным селам, а то и «стянуть, где что плохо лежит».

Впрочем, суровый климат этих мест всегда против арестантов. В дороге партию нагнали морозы, пришлось утепляться тем, что было, вплоть до соломы с крестьянских полей. В Сретенск пришли через пять дней, и, полуобмороженные, были заперты на ночь в холодном, не протопленном этапе. Стефанович подробно описывает забайкальские этапы. Это – настоящие тюрьмы, расположенные на тракте и окруженные высокими палями. В них есть отдельные помещения для конвойного офицера, конвоя, большие камеры для арестантов-мужчин и поменьше для женщин и семей. Они разделены коридором, в конце которого кухня, где обязательно выстроена печь с котлом для кипятка. На окнах крепкие решетки, а камеры на ночь запираются и выставляется караул. На первый взгляд, этапы сделаны добротно. На самом деле, в них холодно и сыро, печи не дают тепла. Картину дополняет огромное количество паразитов, от которых нет спасения, и полная антисанитария отхожих мест. В таких условиях ссыльным приходилось существовать по нескольку дней. На всем пути от Сретенска до Кабанского только два этапа содержались в сравнительной чистоте, остальные напоминали «стойла для животных».

Другое дело – полуэтапы. По мысли автора, они ничем не отличались от больших деревенских изб, с одной или двумя камерами. Эти помещения содержались т. н. «каморщиками», как правило, бывшими каторжными. Такой каморщик прекрасно знал потребности ссыльного. Он следил за чистотой, протапливал печь перед приходом партии, заблаговременно готовил кипяток. Его жена «стряпала хлеб и шаньги, запасала омулей и мерзлого молока, и цены у нее были божеские, не то, что у солдат». Ни пали, ни замки, ни караулы с грозными окриками офицера – ничто не напоминало автору здесь подневольного положения.

Стефанович подробно рассказывает о денежном довольствии в пути. Согласно инструкции, сопровождавший партию старший воинский чин, каждый день выдавал арестантам кормовые деньги – от Сретенска до Верхнеудинска эта сумма равнялась 20 копейкам, от Верхнеудинска до Иркутска – 14. Фунт ржаного хлеба, купленный у крестьян стоил 1½ копейки, пшеничного – три. Однако возможность купить продовольствие так дешево была не всегда, в необжитых местах продукты покупали у конвойных солдат, при этом цены вырастали уже в два-три раза. Так, за фунт плохого, непропеченного хлеба, именуемого арестантами «глиной», приходилось выкладывать почти три копейки, а за фунт мяса – десять. Помимо провианта, каждый фельдфебель практически открыто торговал спиртным.

В Верхнеудинской тюрьме этапные арестанты провели десять суток. Они были сняты с кормового довольствия и питались из общего скудного котла. Сэкономленные в дорогу хлебные пайки, согласно инструкции, были отобраны при выходе из тюремного замка и до полуэтапа Уточкинского партия прошла вообще без продовольствия, здесь купить было нечего, поэтому вплоть до Ильинского – 30 верст – шли, согреваясь пустым кипятком.

«Голодный период» закончился для ссыльных только в Кабанском. Здесь автор в сопровождении простоватого солдата-конвоира сходил на базар, купив разной снеди, зашел в почтовую контору и собственноручно отправил письмо «в Россию». Этап в Боярской, по воспоминаниям Стефановича, был «ужасным»: всю ночь пили, пели, играли на гармонике, обратив камеру в настоящий кабак. Та же ситуация возникла и в Мысовой – здесь встретились две партии – «кандальная» или «верховая», идущая на Кару и «низовая», следующая на поселение. Все события развивались вокруг непрерывной многочасовой карточной игры, когда обе партии выставляли из своей среды лучших игроков. Проигравшие теряли все деньги, продукты, а зачастую и последнюю одежду. Здесь же проигрывались и переходили из партии в партию «свободные» женщины.

В заключении автор задается вопросом, найдется ли в его партии из 34 вышедших с ним с Кары арестантов хоть один человек, на которого каторга подействовала «благотворно и умиротворила бы в нем преступника». По наблюдениям Стефановича, по крайней мере, 15 арестантов уже замыслили новые преступления. На этапах они обменивались информацией, намечали места своих встреч и даже предстоящие жертвы. На его глазах сколачивались новые шайки, выбирались главари, прорабатывались маршруты и детали преступной деятельности. Из оставшихся 19-ти человек большая часть арестантов планировали вернуться назад и продолжить занятие хищничеством, и только незначительное меньшинство еще не определилось, чем займется на поселении. Эффективность каторжного перевоспитания, таким образом, практически, по мысли автора, нулевая.

Для того чтобы дополнить «этапник» Стефановича, приведем здесь выписку из официальной справки Главного Управления Восточной Сибири: «Движение арестантских партий осуществляется следующим образом: из Иркутска партия ссыльных препровождается до первого по тракту этапа под конвоем нижних чинов, назначаемых из здешнего губернского батальона, а затем от одного этапа до другого под присмотром конвоя, наряжаемого из этапных команд. По достижению партией Верхнеудинска, она помещается там в городской тюрьме и отправления ссыльных до места назначения, как то, на Кару или Сретенск производится из Верхнеудинска с направлением на ст. Кульскую, Шакшинскую, г. Читу, ст. Кайдалову, г. Нерчинск и сел. Сретенское под конвоем, назначаемым от имеющихся во всех вышеназванных пунктах казачьих команд.

2). Назначаемые в Забайкальскую область каторжные отправляются туда с направлением в г. Нерчинск, до которого и следуют, согласно прилагаемого при сем маршрута, собственно же ссыльных арестантов из Иркутска в Сретенск не бывает.

Партии арестантов, отправляющиеся из Иркутска в Забайкальскую область, по численности бывают различные, но никак не более 100 человек в каждой партии. Из Посольска до Верхнеудинска в настоящее время не существует казенных этапов и полуэтапов, а только общественные избы, ветхие и тесные, так, что в них помещается с трудом человек 60 арестантов. Некоторые из них совсем не отапливаются по негодности печей, почему арестанты в зимнее время размещаются по обывательским квартирам, а летом – на дворе.

Особенно в Посольске, Кабанске и Ильинске помещения совершенно ветхие и к исправлению негодны, вследствие чего в указанных местах признано со стороны Главного Управления необходимым построить новые здания. При том как между этими этапами среднее расстояние около 50 верст, то предполагалось на промежутках выстроить полуэтапы в деревнях Степнодворецкой, Таракановской и Утокчинской вместо существующих почти разрушившихся изб.

На постройку этапов и полуэтапов составлены были строительные сметы, исчисленная смета была внесена в проект сметы государственных земских повинностей на трехлетие 1872 г. Но Государственный Совет, принимая во внимание, что постройка означенных этапов доселе вовсе не требовалась, и что Забайкальское областное начальство ходатайствовало будто бы, только об исправлении существующих общественных изб, исчисленную на новую постройку сумму, составляющую в год 12 334 руб. 59 коп., а в 3 года 37 003 руб. 77 коп.

Между Верхнеудинском и Читою … этапные и полуэтапные здания построены около 35-40 лет назад, и хотя далеко не новы, но поддерживаются еще исправными. В отдельные здания могут помещаться до 60 человек, а в полуэтапные – до 40. Управляющий отделением Ив. Ларов»[8].

Большинство побегов ссыльных совершалось именно с этапов. За определенную плату, ссыльный, следующий к месту назначения, мог поменяться местом с товарищем по несчастью, идущим в обратном направлении. Беглые ссыльные становились настоящим бедствием для Восточной Сибири, приумножая ряды бродяг, сбиваясь в хорошо организованные шайки. Сельская полиция в силу своей малочисленности была не способна организовать эффективную борьбу с такими ссыльными. Городская полиция все же вела борьбу с бродягами, но повсюду победа была на стороне последних, так как арест и тюрьма никогда их не страшили. Перед предстоящей зимой они таким способом получали теплый кров и постоянное питание.

Именно бродяги были основным источником преступности среди ссыльных. Они буквально терроризировали притрактовые села, вымогая у крестьян подаяние, а если получали отказ, совершали поджоги и потравы. Образ «несчастного» бездомного, всеми гонимого, обездоленного и покорного судьбе, созданный нашей демократической литературой, очень редко совпадал с действительным обликом сибирского бродяги. Кусок хлеба, оставляемый крестьянами на задворках своей усадьбы, не был проявлением сострадания, а являлся своеобразным способом откупиться от ссыльных, лишь бы не трогали и шли дальше.

Отношение к бродягам хорошо рисуют строки из рапорта генерал-губернатора Восточной Сибири С.Б. Броневского А.И. Чернышову о возможности побегов из Забайкалья каторжан или уголовных ссыльных: «Байкал и горные голодные пустыни не доставляют средств без твердого знания местности проникнуть сюда; а кочевые буряты и тунгусы для собственной своей безопасности, со свойственной им зоркостью всегда выслеживают беглых в самых непроходимых местах. Мщение их за многие несчастия, от Нерчинских каторжных претерпенные, таково, что весьма немногим удается пройти Братскую степь или пробраться через горы кругом Байкала к Иркутску, но и тут буряты и земская полиция довольно деятельно захватывают их. О выполнении чего с особенною расторопностью я не упущу наблюдать»[9].

На каждые 100 ссыльных в Забайкальской области в конце XIX века приходилось 9,7 преступлений и 9,1 осужденных преступников. Это – самый высокий показатель по Восточной Сибири: в Иркутской губернии соответственно – 8,9 и 6,9, Енисейской – 11,3 и 3,8. Рассматривая эту статистику, следует иметь в виду ее несовершенный характер, так как не было никакой возможности просчитать, сколько преступлений оставались не обнаруженными[10].

Конвойная служба привлекала разных людей. Были среди них самоотверженные, преданные делу, однако встречались и обратные случаи. Для того чтобы составить представление о нижних чинах конвойных команд, приведем два примера. Вот, например, весьма не единичный случай, описанный журналом «Тюремный вестник»: «3 января рядовой «_» конвойной команды Иван Ефимов, конвоируя арестанта Николая Полония, отпустил другого конвойного Петра Иванова домой, а сам повез Полония, притворившегося больным, на извозчике. По пути они заехали к знакомой арестанту женщине, пьянствовали там, и затем отправились в цирк, откуда Полоний бежал. Беглый арестант до настоящего времени не найден. Сравнительно частые побеги арестантов в округе… последствие нецелесообразного воспитания конвойных команд и весьма слабого подбора начальствующих нижних чинов, … здесь дело уже идет не о недосмотре, незнании или неряшливости исполнения конвойным своих обязанностей, а о прямом его участии в преступлении арестанта.

В «_» конвойной команде, очевидно, внутреннего порядка нет. Ее начальник своих людей не знает, и они его вне казарм не чувствуют. А между тем в части, где вся служба нижних чинов проходит в отдельных, в высшей степени ответственных командировках, твердое знание ближайшим начальством свойств и качеств каждого из подчиненных более чем где-либо необходимо…»[11].

А вот прямо противоположный пример: «Приказ Забайкальскому войску и регулярным войскам Забайкальской области. Сентябрь 17 дня 1904 года № 682. 14-го сего сентября пассажирский поезд № 4 потерпел крушение на станции Яблоновой. Арестантский вагон был страшно поврежден и убит стоявший в это время на часах рядовой Сретенской конвойной команды Иосиф Черных. Находящиеся тут же в пострадавшем вагоне конвойные, после первого толчка и треска вагона, успели выбежать в соседнее уцелевшее отделение, а рядовой Черных, несмотря на крик товарищей и кондуктора с площадки «беги», ответил только: «я часовой, не могу оставить поста» и через несколько секунд был, стоя на часах, раздавлен до смерти обломками соседнего вагона. Велик духом наш солдат. Он умеет умереть героем не только в бою с врагом, но и при мирной обстановке, памятуя твердо, что долг службы выше всякой опасности. Мир праху твоему, доблестный часовой.

Молодец также старший конвойной команды фельдфебель Андрей Перфильев: когда, наконец, удалось снять решетку в окне и таким образом освободить и арестантов, и конвойных, он спокойно и отчетливо рапортовал мне и не менее спокойно начал распоряжаться выводом арестантов. За такую образцовую распорядительность и спокойствие в критические минуты выдать ему от меня в награду 25 рублей. Подписал: и. д. командующего войсками и наказного атамана генерал-майор Парчевский»[12].

Этапирование политических и государственных преступников к месту ссылки значительно отличалось от доставки уголовных арестантов: такой ссыльный передвигался в повозке или крестьянской телеге, мог брать с собой значительное количество личных вещей и книг, ему полагалось иное денежное довольствие. В 1820–1870-е годы политические ссыльные следовали в Иркутскую губернию практически в индивидуальном порядке в сопровождении жандармского офицера и нижних чинов местных этапных команд. Дело это было весьма затратным. В качестве примера приведем Список с постановления Иркутского губернского правления, состоявшегося 21 сентября 1881 г.: «Слушали предложение г. начальника Иркутской губернии от 30 октября 1880 г. о том, что министр юстиции уведомил бывшего Главного начальника Верховной распорядительной комиссии, что по всеподданнейшему докладу обстоятельств дела о тайной типографии революционной газеты «Черный передел», Государь Император 30 июля 1880 г. Высочайше повелеть соизволил: разрешить дело по отношению к Бахмутскому мещанину Иосифу Васильеву Аптекману в административном порядке, выслав его в распоряжение генерал-губернатора Восточной Сибири для водворения здесь на жительство под надзор полиции. Во исполнение настоящего Высочайшего повеления Аптекман назначен в Якутскую область.

Для сопровождения Аптекмана в г. Якутск назначены: жандармский унтер-офицер Кравченко и унтер-офицер Иркутского местного батальона Оловянников. От г. Иркутска до г. Якутска считается 2818 ¼ верст. За это расстояние причитается: прогонов в передний путь, по случаю распутицы, на четыре лошади и в обратный путь двум конвоирам, также по распутице на 3 лошади – 862 руб. 96 коп.; порционов жандарму Кравченко в оба пути, полагая по 1 коп. на версту – 65 руб. 36 ½ коп.; унтер-офицеру Оловянникову – кормовых также в оба пути за 76 суток, полагая по 75 верст в сутки – 18 руб. 22 коп. и в кормовое довольствие Аптекману, как лицу простого звания, 5 руб. 40 коп., а всего к выдаче причитается 842 руб. 94 ½ коп. На исчисленные 943 руб. 94 ½ коп., следующие в прогоны, порционы и кормовое довольствие составить ассигновку, которую отослать для исполнения в Иркутское губернское казначейство, а талон от оной выдать жандарму Кравченко, которому также выдать подорожную бланку … выдать Аптекмана, с выключкой из списков замка, под расписку жандарму Кравченко, проверив предварительно натуральные приметы Аптекмана с приметами, описанными в статейном списке и фотографической его карточкой, а также выдать Аптекману необходимую одежду»[13].

Как видим, организация этапирования арестантов в Сибири в XIX веке, как и система каторги и ссылки в целом, имела массу своих проблем, главными из которых были: недостаток финансирования, внутриведомственные неурядицы, несовершенство законодательной базы, отсутствие подготовленных и квалифицированных кадров. В начале ХХ века, с установлением сквозного движения по Сибирской железнодорожной магистрали, условия этапирования значительно изменились, однако, большая часть проблем так и осталась вплоть до марта 1917 года.

Примечания

[1] Политическая ссылка в Сибири. Нерчинская каторга. Т. 1. – Новосибирск: Сибирский хронограф, 1993. С. 25.

[2] Забайкалье: Краткий исторический, географический и статистический очерк Забайкальской области. Издание Забайкальского областного статистического комитета. Иркутск, 1891. С. 52.

[3] ГАИО. Ф. 24. Оп. 12. Д. 235.

[4] Забайкалье: Краткий исторический… С. 94.

[5] Патронова А.Г. Государственные преступники на Нерчинской каторге (1861–1895 гг.): Биобиблиографический справочник. Часть II. Чита, 1998. С. 99.

[6] Стефанович Я.В. По этапам // Вестник Европы. 1916. Кн. 7. С. 113.

[7] Cтефанович Я.В. Указ. соч. С. 79–131.

[8] ГАИО. Ф. 24. Оп. 2. Д. 442 б. Л. 230–239.

[9] Цит. по: Политическая ссылка в Сибири. Нерчинская каторга. Т. 1. Новосибирск: Сибирский хронограф, 1993. С. 45.

[10] Ссылка в Сибирь: Очерк ее истории и современного положения. Для Высочайше учрежденной комиссии о мероприятиях по отмене ссылки. СПб., 1900. С. 220.

[11] Тюремный вестник. 1904. № 2. С. 119.

[12] Тюремный вестник. 1904. № 10. С. 695.

[13] ГАИО. Ф. 32. Оп. 5. Д. 120. Л. 16–18.

автор: Иванов Александр Александрович

Материалы: Siberia and the Exile

(под катом фото со следами насилия! Слабонервным не смотреть)

В те времена обе стороны частенько утверждали, что-де, трупы жертв противники подбросили. Так в «Воронежском листке» есть смехотворные объяснения Калинина, что, оказывается, применявшие избиения местные чекисты… засланы белогвардейцами. Теперь вот, оказывается, тела самих колчаковских офицеров большевики по глупости показывали сибирякам.

Во всяком случае, в том что каппелевцы рубили людей, нет ничего невозможного. Писатель Вс.Иванов, который отступал с каппелевцами и переехал в Харбин, писал в 1921 г. без особой сентиментальности: «все красные дравшиеся части были захвачены нами в плен и перебиты. Интернированный чехами тов. Нестеров по телеграфу доносил в Иркутск о том, что «проходившие каппелевцы натворили ужасов». На льду реки Зимы были наложены целые штабеля трупов несчастных, погибших от собственного неразумия и ослепленности пославших«. Интересное, кстати, оправдание.

К слову, спустя много лет он в переиздании книги «захвачены в плен» опустил. Получилось: «земские заградители были перебиты. Интернированный чехами Нестеров доносил в Иркутск о том, что «каппелевцы натворили ужасов». Трупы лежали штабелями на льду реки Зимы». Источник

По материалам: Источник

Костров Н.А. Месторождение мрамора в Минусинском округе. 1859

Зиновьев В.П. Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. 1987

Новгородов Н. С. Сибирская Прародина. В поисках Гипербореи. 2006

Костров Н.А. Обзор этнографических сведений о самоедских племенах, обитающих в Сибири. 1879

Костров Н.А. Очерки юридического быта якутов. 1878

Костров Н.А. Песни минусинских татар. 1859

Костров Н.А. Проект колыванского и иркутского генерал-губернатора Якоби о завоевании части Китая.

Костров Н.А., пер. Путешествие д-ра Радлова через Алтай к Телецкому озеру и реке Абакану. 1881

Спасский Г. Сибирский вестник. 1819

Писарев М.Н. Сибирь. Историко-географический очерк. 1915

Сибирь и трансазиатский железный путь. 1891

Сибирь под влиянием рельсового пути. 1902

Костров Н.А. Страна мраков арабского путешественника Ибн-Батуты. 1859

Костров Н.А. Тесинская пещера. 1859

Мисюрев А.А. Томская губернская гимназия в первое пятидесятилетие ее существования (1838-1888). 1894

Ядовитые и вредные растения Сибири. 2009

Андюсев Б.Е. Мир старожилов Сибири: быт, культура, традиции.

Петров П.П. Зима 1919-1920 г. От Омска до Тайги.

Костров Н.А. Аскыс. 1858

Костров Н.А. Бельтиры.1858

Савинов Д.Г. Государства и культурогенез на территории Южной Сибири в эпоху раннего средневековья. 1994

Миронов М.А., ред. Гурьевский район в годы Великой Отечественной войны. 2010

Костров Н.А. Енисей на пространстве Минусинского округа. 1860

Костров Н. А. Заметки о минусинских инородцах и обитаемой ими местности и два слова о гласности. 1859

Акишев А.К. Искусство и мифология саков. 1984

Костров Н.А. Колдовство и порча между крестьянами Томской губернии.

В других своих оправдательных челобитных Дурново приводит единственный факт злоупотребления служилых людей: он напоминаете, что в 1697 году боярский сын Тит Саламатов и пятидесятник Ларион Потылицын, служившие ясачными сборщиками в Саянской землице, «биты кнутом» в Енисейске по приказу сыщика Полянскаго, «за кражу ясачной соболиной казны».

Стараясь побольше собрать таких фактов, Дурново возбудил массу «розысков» о злоупотреблениях служилых людей оппозиционной партии. Он привязывался к малейшему слуху» раздувал ничтожные факты, ловил пустыя речи и т. п., и все это с целью забрать в свои руки опасных для себя людей, внести смуту в партию крайних и ослабить ее насколько возможно. При такой подкладке этих сысков нет нужды разсматривать всю массу их, но достаточно остановиться над некоторыми из них.

В числе первых был сыск о выборном судье Григорье Ермолаеве, на котораго какие-то неизвестные (имен их нет) служилые люди из воеводской партии подали «извет», обвиняя его в произнесении оскорбительных речей о Дурново, именно слов: «если не отпустишь моего полоненика, то мы-де станем тебя трепать по бокам!» Когда воевода посадил Ермолаева за караул в приказную избу на цепь, собираясь отправить его в Енисейск, он жаловался на это и говорил свидетелям: «как-де я Григорей [45] стану гнуть на свою сторону, и в то-де время и сердцо бросит (воевода) под лавку, а та-де чепь (цепь) оборотится ему Семену Ивановичю самому!»

На розыске Ермолаев иначе приводил последнюю свою фразу: он говорил, зачемъ-де воевода посадил его на цепь «издеваючись, не за дело, а та-де цепь общая — ньне на нем Григорье, а в иное время будет и на ином». Свидетели настаивали на своих показаниях и вообще винили Ермолаева, что он «возмущает» народ против Дурново, как раньше возмущал против Башковских.

В роли «изветчиков» (доносителей) являлись особенно часто «пристава», исполнявшие при воеводах обязанности полицейских и судебных приставов. Так, пристав Федос Матвеев извещал воеводе, что в доме пятидесятника Ивана Кожуховскаго поп Покровской церкви Савин Петров (приводивший красноярцев к «мирской присяге» во время бунта при М. Башковском) «бранил всякою м …, бранью», Дурново за то, что тот избил палкою попова шурина казака Емельяна Смольянинова. Поп грозил, что «он доищется его Семена Ивановича головы»!

Поп Савин был привлечен к ответу; допрос с него снимал игумен Красноярскаго Введенскаго монастыря. Свое участие в мирской присяге поп голословно отверг, а относительно речей в доме Кожуховскаго (»на браке») заметил, что «возмутительных слов» против Дурново не говорил, но будучи пьян, жаловался, что воевода напрасно-де считает его «вором»: «воровства» за собою он не знает и «в бунтовом стоятельстве и во всенародном возмущении» он не участвовал.

Боярский сын Конон Самсонов (деятель перваго бунта) подал несколько доносов, когда был освобожден Дурново из за караула за доносы на товарищей. Он донес на Михаила Злобина, что в его доме собираются заговорщики против Дурново; это была правда, и Злобин, уже колебавшийся в последнее время, после доноса Конона окончательно, перешел на воеводскую сторону, открыто разорвав с своим сыном Иваном, одним из главных руководителей движения против Дурново.

Иван Злобин был арестован, но в мае 1697 года бежал ночью, когда караульные спали, разбивши кандалы. Но приказу Дурново караульные «вместо кнута биты батогом нещадно». В погоню за Иваном посланы подьячий Алексей Пословин, боярский сын Тимофей Метельской, пятидесятник Григорий Махотин и 3 казака. [46] Они отправились на заимку Ивана, где надеялись его захватить, а в случае отсутствия взять его сына Прохора и все «животы» Ивана «переписать и запечатать». Но посланные не нашли Злобиных на заимке, а только переписали их животы и отдали на хранение казаку А. Фокину. Тогда Дурново послал других людей на заимку Михаила Злобина, на рч. Березовке, и там был взят другой сын атамана и привезен к воеводе.

Пока Михаил Злобин был еще в числе колебавшихся, Дурново возбудил против него несколько сысков о прежних винах атамана, например о его «воровском винном курении», когда он был в 1695 году приказным человеком, в с. Ясаулове. Злобин сознался, что действительно курил там вино, пред Рождеством, не для продажи, а «на себя, для скорби своей» и притом «малое число — пуда с четыре». Кроме того атаман был уличен в «торговле с ясачными иноземцы» — продавал им вино, табак и пр., за что велено доправить на нем 2 сорока 13 соболей, которые частью уже взысканы с него, а «достальные соболи за бунтом и за великою Красноярскою шатостию не доправливаны». С переходом М. Злобина на воеводскую сторону все сыски о нем были прекращены и затушованы.

Всем этим сыскам Дурново сильно мешал О. С. Тутолмин, при М. Башковском бездействовавший, а с приездом Дурново приобревший неожиданно большое значение в Красноярске. В августе 1696 года Тутолмину, по государеву указу и по челобитью красноярцев, поручено произвести розыск о «налогах» и «обидах» красноярцам от воеводы Алексея Башковскаго. В марте 1697 года дано ему из Москвы еще более серьёзное поручение розыскать, «отчего в Красноярску учинился бунт и мятеж?» К сожалению, этот любопытный розыск не сохранился, и мы знаем о нем только по немногим намекам.

Тутолмин, мирволивший «воровским людям», был невыносим для Дурново, старавшагося во чтобы ни стало очернить Тутолмина, чтобы прекратить его сыски, направленные против Башковских и Дурново. Случай скоро представился. Присланный с Тутолминым Тобольский подьячий Василий Ипатьев, не ладивший с ним из-за споров о «перстосложении», подал Дурново «извет» на Тутолмина, жалуясь, что Тутолмин его ограбил и избил. Он уверял, будто в розыске о злоупотреблениях А. Башковскаго сыщик чинил красноярцам поноровку для своей бездельной взятки», [47] взял с них «белью хрептовую шубу». Видя такой «неправый розыск» Тутолмина, подьячий «от розыску отстал». В новом розыске о причинах красноярской шатости Ипатьев не принимал никакого участия, так как в царской грамоте Тутолмину не было упомянуто о подьячем, да и сам он сознает, что «за ссорою» с сыщиком не может быть с ним у розыска. Подьячий просит отпустить его в Тобольск. Дурново схватился за извет Ипатьева, но обвинения подьячаго оказались голословными, и только позже Дурново добился отозвания Тутолмина и прекращения его розысков.

Воеводская партия старалась поддержать Дурново своими челобитными в защиту его и против челобитий «воровских людей». Воеводские сторонники говорят, что они не имеют «соединения» с «возмутителями», «никакого зла не мыслят» на воеводу, от котораго «обид и налог нет и не бывало», который так усердно хлопочет о «прибыли» для государевой казны и т. п. Они просят не верить «затейным ложным челобитным» на Дурново, которыя писал бывший «выборный подьячий» по наущенью «воровских людей». Из челобитных этих узнаём о составе и численности воеводской партии. Во главе ея стояли В. Многогрешный, Ф. Кольцов и А. Пословин, затем видную роль играли боярские дети Прокофий Чанчиков, М. Ближневский, Микулай Врублевский, Парфен Дорошкеев и казачьи пятидесятники Ив. Сиротинин и Ф. Моисеев. К этой же партии принадлежало духовенство города (за исключением попа Савина Петрова) — игумен Филипп, соборный протопоп Дмитрий Матвеев и др., также таможенныя власти — голова Б. Андреев и подьячий Алексей Михайлов.

Как уже отмечено, в воеводской партии было немало «черкас и литовских (белорусских и польских) ссыльных людей», например: Григорий Пахоруков, К. Круглой, Ф. Смоленской, Б. Лазицкой, П. Рачковской, С Криской, Т. Метельской, И. Собачевской, М. Воробьевской, И. Кручинка, М. Чеснок, Н. Холай, А. Ханда и др.

VI.

Мы видели, что ко времени приезда Дурново «мирское дело» сильно пошатнулось и пошло «врознь». Прежние главные деятели «шатости» затихли, попрятались, частью даже изменили «миру», или прикидывались воеводскими сторонниками, спасая себя. Но некоторые из прежних деятелей продолжали вести борьбу с Дурново, как [48] раньше боролись с Башковскими. Это были – Дмитрий Тюменцов, его брать, атаман пеших казаков, Аника Тюменцов, Тимофей Потылицын, выборный подьячий Михаил Семенов, служилые люди С. Потехин, Г. Ошаров и др. Впоследствии к ним примкнули почти все прежние деятели шатости.

На подмогу руководителям прежних бунтов выступали новые деятели из молодых служилых людей, именно, родственники прежних деятелей: Иван Злобин (сын судьи), Матвей Еремеев (брат судьи), Федор и Петр Самсоновы (родственники Конона Самсонова).

В числе воеводских противников немало было черкас и Литвы. Во главе их следует поставить многочисленную фамилию Потылицыных: кроме бывшаго выборнаго судьи Тимофея Потылицына, на одной челобитной находим еще 15 казаков Потылицыных. Затем в той же челобитной встречаем — четырех Терских, И. Шувайко, Д. Черкашенина, А. Южакова, Ф. Портнягу, Д. и М. Грицьковых, С. Стальковскаго, Д. Поляка и др., всего около 30 человек из 153 челобитчиков.

Число «воровских людей» росло постепенно: на первой челобитной против Дурново находим 16 челобитчиков, на второй 31 чел., на третьей 123 чел. (14 боярских детей, 2 начальных людей — атаман и сотник, 44 конных казака и 63 пеших казака), на четвертой 153 чел., на пятой 223 челобитчика и т. д.

Несомненно, выборная организация существовала в Красноярском «мире» и во время мятежа против Дурново, но она держалась в такой глубокой тайне от большинства, что даже розыск сыщика Полянскаго не открыл нам имен «выборных судей» этого времени.

Уже в конце 1696 года, т. е. через 3 или 4 месяца по приезде на воеводство, Дурново последовал примеру Башковских — оставил «большой город» и «в малой город самохотно большими воротами затворился». С Дурново сели в «самохотное» заключение многие из прежних «осадных сидельцев» времен Башковских, т. е. главным образом «присыльные люди», с боярским сыном Васильем Многогрешным во главе.

Но в первое время воевода, «затворившись» в малом городе, по делам продолжал выезжать и в большой город, и в уезд. Красноярцы и не думали сначала держать воеводу «в осаде» и удивлялись его переселению в малый город, откуда все «пушки воевода велел снарядить на большой город».

[49] Красноярцы только жаловались, что воевода оставил их без церковной службы: соборная церковь в запертом для них малом городе была недоступна, а в единственной Покровской церкви большого города не было службы — поп этой церкви Савин Петров был выслан воеводою в Енисейск, к розыску Полянскаго. Красноярцы подали челобитную на то, что они остались без богослужения, и на то, что вообще Дурново первый начал против них неприязненныя действия: хватает красноярцев «по единому» в малый острог, бьет их, мучит и т. п. Все это служилые люди «не могли перетерпеть» и послали «ото всего града» челобитную в Москву с казаком Ф. Чанчиковым. На этой челобитной «наших градских жителей рук малое число (т. е. подписей), потому что мы домов своих многие отстали и жили в побегах по лесам, и по островам, и по тайгам».

Между тем, Дурново продолжал укрепляться в малом городе, свозя туда орудия, оружие и боевые припасы. Из большого города были свезены в малый все пушки, запасные мушкеты, пищали, ядра, порох, свинец и пр. «Большую ломовую пушку», находившуюся на Алексеевской башне, воевода взял настоящею вылазкою из малаго города: отряд ссыльных людей, под командою Ф. Шарыгина, напал на караул у пушки, и «у караульщиков отбили (пушку) ночью, воровски, и утащили в малый город».

Таким образом, большой город на половину был обезоружен. Правда, в руках служилых людей оставалось их оружие, но пороху и других припасов было мало.

Город все более и более волновался. Уже в конце 1696 г. недовольные стали обсуждать свое положение — «была дума». Заговорщики собирались «по ночам» в домах атамана Михаила Злобина, казаков Ильи и Петра Суриковых, Ивана Кузнецова и др. Собирались тут «многие служилые люди», убежденные, что «вся ссора идет во граде от ссыльных людей», от которых «им житья нет и лучше – де будет, «как – де осадных людей Василья Многогрешного с товарищи вырубим». Многие уже тогда настаивали, чтобы немедленно «отказать» Дурново от воеводства, как было с Башковскими. Этот замысел предполагали исполнить поеле утрени на Рождество Христово, когда надеялись, что воевода пустит их в соборную церковь (в малом городе), а они принесут туда оружие «под полами».

Но этот план был отвергнут. Под Рождество воевода, [50] действительно, пустил красноярцев в собор, и крайние хотели воспользоваться случаем, чтобы «вырубить» воеводу и его сторонников, но умеренное большинство не допустило их до того, может быть еще и потому, что не хотело проливать крови в такой день и в таком месте.

Случай был упущен, и малый город снова стал недоступен для большинства красноярцев. Воевода немедленно отписал в Москву и Енисейск (сыщику Полянскому) об этом неудавшемся замысле бунтовщиков; последние пытались перехватить на дороге воеводские отписки, по это не удалось.

4-го января 1697 г. произведено было покушение на жизнь Дурново. Исполнителем взялся быть казак Емельян Смольянинов (брат котораго Алексей позже был убит воеводою): вечером под каким-то предлогом он пробрался в малый город, но когда к нему вышел воевода и спросил, зачем он так поздно пришел, Смольянинов смутился, выронил нож и был схвачен.

Но накануне этого покушения к Дурново явились два главные руководителя прежних бунтов — М. Злобин, а за ним бывший выборный судья Трофим Еремеев, и оба они подали «изветы» о замыслах красноярцев «отказать» воеводе и «избить осадных людей».

Все оговоренные этими «изветчиками» были немедленно арестованы воеводою. Большинство во всем «запирались», ничего не открыли воеводе и никого из товарищей не выдали; но Конон Самсонов, старый «вор и бунтовщик», против котораго было слишком много улик, вдруг переменил свой фронт и стал выдавать многое, не щадя особенно Злобиных.

Конон показал, что в доме у Петра Сурикова, собиралась «дума» служилых людей. Здесь были Злобины, Еремеевы и др. Все, а преимущественно – де Михаил Злобин, его сыновья Иван и Данило, да Трифон Еремеев, «подговаривали» Конона принять участие в избиении осадных людей — «вырубить всех».

Заварился розыск, где молодежь «запиралась» во всем, а старики уличали друг друга, спасая себя. На очной ставке отца с сыном М. Злобин старался «уличить» Ивана, но тот отмалчивался. Иван Злобин и его товарищи, около 30 человек, «посажены были за караул», а их отцы и старшие братья разгуливали на свободе, представляясь, или действительно состоя воеводскими, сторонниками.

[51] Тяжелыя для Дурново вести стали получаться и из Красноярскаго уезда. 31-го января посадский человек «извещал» воеводе, что в деревне Павловской и в других деревнях служилые люди Потап Балаган, В. Капкарин, И. Шудров и другие «возмущают народ, и собираются по деревням, и становятся кругами», намереваясь идти к Красноярску, чтобы «осадных людей всех вырубить», а с Дурново поступить так же, как с прежними воеводами. Из деревни Нахвальной извещали, что казачий сын Иван Илишкин уговаривает жителей присоединиться к бунтовщикам, у которых – де «такая дума есть», что если сыщик Полянской скоро не приедет в Красноярск, то они возьмут малый город приступом, а Дурново откажут от воеводства.

Словом, новый бунт готов был разразиться уже в начале 1697 г., но его остановила измена мирскому делу «отцов», выдавших воеводе своих «детей», главных вожаков новаго движения. С арестом Ивана Злобина и его 30 товарищей движение почти затихло, и Дурново стал успокоиваться. Он продолжал сидеть в малом городе, деятельно занимаясь новым и самым интересным для себя розыском — о заговоре против него «воровских людей». Розыск сопровождался всяческими насилиями над уличенными и заподозренными в заговоре. Начинавшее было улегаться волнение снова и по вине Дурново стало возростать.

VII.

До мая 1697 г. открытых вспышек недовольства на Дурново не обнаруживалось; но скрытое озлобление против него продолжало росте и все шире распространяться. Производимый им с чрезвычайною жестокостью розыск о январских событиях 1697г. захватил в свои сети почти весь Красноярск. Наряду с этим шли обычныя воеводския злоупотребления, затрогивавшия повседневную жизнь красноярцев и практиковавшияся Дурново весьма широко.

В мае 1697 г. бежали из – под караула не без содействия караульных (Дурново жестоко их наказал) все главные деятели из молодых — Иван Злобин, Матвей Еремеев и др., а также некоторые из стариков, бывший «выборный подъячий» Михаил Семенов, служилые люди Данило Потехин, Герасим Ошаров и др. Всего бежало 30 человек, направившихся в Енисейск и другия места.

[52] В июле 1697 г. часть беглецов, М. Семенов, Потехин, Ошаров и др., появились в Красноярском уезде и стали «жителей возмущать» к бунту против Дурново. Движете скоро перешло в Красноярск где во главе его стал Григорий Ермолаев, повидимому, снова избранный воровскими людьми в судьи.

Дурново на этот раз почувствовал себя в малом городе действительно осажденным. Красноярцы вспомнили совет Ф. С. Тутолмина относительно М. Башковскаго — выжить его голодом, и повторили тот же прием с Дурново: они прекратили доставку съестных припасов в малый город.

14-го августа сыщик Полянский получил в Енисейске тревожную отписку Дурново. Воевода писал, что он сидит «запершись в малом городе от воров» Григорья Ермолаева с товарищи, «слыша их воровское злое намерение — побить до смерти» воеводу и сидящих с ним «в осаде» служилых людей В. Многогрешнаго с товарищи. Последних воры преследуют за то, что «они к их воровству не пристают» и защищают воеводу. Воевода и «осадные сидельцы помирают голодною смертию», так как Красноярцы не пропускают к ним съестных припасов.

Полянский принял меры, чтобы смягчить обострившияся отношения сторон. Приехавшим в Енисейск челобитчикам он пообещал скоро прибыть в Красноярск и на месте произвести серьезный розыск о всех «неправдах» Дурново. Но Полянский вместе с тем потребовал, чтобы Красноярцы пребывали «в послушании» у воеводы и немедленно сняли тесную блокаду малаго города. Челобитчики обещали исполнить требования думнаго дьяка. С другой стороны последний посоветовал Дурново смягчить свои отношения к красноярцам. На время между враждующими наступило перемирие; Дурново продолжал сидеть попрежнему, запершись в малом городе и не допуская туда противников, но уже не голодал, как недавно, получая теперь съестные припасы. Григорий Ермолаев с товарищи зорко наблюдали за малым городом, опасаясь выпустить воеводу из рук до приезда и розыска Полянскаго. Но Полянский, занятый своими обширными, раскинувшимися по всей Сибири розысками «про воевод и про ясачных сборщиков» и других служилых людей, сидел в Енисейске, надеясь, вероятно, и отсюда управиться с Красноярцами, так мирно уступившими ему и быстро успокоившимися после внушений сыщика.

Но он ошибался: перемирие скоро окончилось, и Красноярск [53] снова начал волноваться, обманувшись в расчетах на немедленный приезд сыщика. Дурново с своей стороны забыл благоразумные советы Полянскаго на счет сдержанности и опять принялся за свою прежнюю политику розысков и всяческих злоупотреблений.

«Воры» все еще не теряли надежды на розыск Полянскаго на месте и решили пока не сходить с законной почвы самозащиты от воеводской «наглости». В это именно время (октябрь 1697 г. — февраль 1698 г.) посыпалась к Полянскому та масса челобитных на Дурново от служилых людей и инородцев, с которыми мы познакомились выше, говоря о злоупотреблениях и притеснениях этого «лихого воеводы».

Все эти челобитныя неизменно заканчиваются горячими просьбами о смене Дурново и производстве розыска над ним. Например, в одной челобитной 1697 г. служилые люди бьют челом, чтобы Полянский «принял» Красноярск от Дурново, который, «риясь на них», замышляет всех челобитчиков истребить, посылает их против «немирных иноземцев в малом числе». В другой челобитной того же года Красноярцы плачутся: «быть нам с ним (Дурново) невозможно», просят переменить его и «дать с ним суд и очныя ставки», В челобитной 1698 г. челобитчики говорят: «лутче бы нам на твоей государской службе головы свои положить, нежели бы от них лихих воевод в темницах закованными томною голодною смертью помереть!» О том же били челом служилые и ясачные татары Красноярскаго уезда, прося переменить Дурново и розыскать о его злоупотреблениях. На одной челобитной их выставлены «знамена» (вместо подписей) 68 татар.

Эти дружныя челобитныя русских и инородцев, наконец, подействовали: Полянский и Берестов решились сменить Дурново с воеводства и начать о нем розыск. 12-го февраля 1698 г. были призваны на съезжий двор Красноярские челобитчики, и им объявлен следующий указ (приводим его в извлечении):

«Красноярцы дети боярские и казаки, служилые и ясачные иноземцы, челобитчики Федька Самсонов, Матюшка Еремеев с товарищи и иноземцы Карочик Тайларов с товарищи ж! Великий государь указал вам сказать: в прошлом в 205-м и в нынешнем в 206-м годех били челом великому государю вы, а в Енисейску на съезжем дворе подали заручныя челобитныя на воеводу на Семена Дурново, а в тех ваших челобитных написано…». Далее приводятся краткия извлечения из известных уже [54] нам челобитных, при чем в «указе» сыщиков все вины Дурново излагаются с оговоркою, «будто – де» воевода, сделал то-то и то-то. За то обвинения Дурново против красноярцев сыщики иалагают с полною верою в его показания, например:

«А он Семен к великому государю… на вас красноярцов… о ваших шатостях и о непослушаньи и о бунте писал» и прислал чрез сыщиков челобитную, «что ему от тех ваших шатостей и бунтов и в государевых делах непослушаньи — в Красноярску на воеводстве никоторыми делы быть невозможно, потому что вы… сходясь на площади, и становясь кругами, и сбираясь в домы по ночам тайно, чините умыслы и думы ко всякому алому делу и к бунту»… И вы «в той своей злой мысли многих свою братью побили до смерти, а у иных домы разграбили», воеводу с самаго приезда его держите «в осаде, в малом остроге, во всякой нужде» и в страхе за жизнь. Воевода просил государя «вывести» его с семьей в Енисейск и «про ваше непослушанье и злые умыслы розыскать»…

Действительно ли Дурново просил о том, сомнительно, судя по его дальнейшим действиям; позже Дурново добился новаго возвращения на воеводство, хотя не надолго; вероятнее, это была мера, придуманная сыщиками для умиротворения Красноярска, одобренная Москвою, но вопреки желаниям самого Дурново, видевшаго здесь большую уступку бунтовщикам.

Далее «указ» продолжает: «осадные сидельцы» с воеводою, Василий Многогрешный с товарищи, били челом, обличая «те ваши шатости, и к злому делу умыслы, и сходы, и тайныя по ночам думы атаманов ваших и иных»… «И великий государь указал по тому его Семенову (Дурново) челобитью — его Семена из Красноярска взять в Енисейск, с женою и с детьми и с людьми», а город у него «принять» и «ведать» Енисейскому «письменному голове» Степану Самойлову Лисовскому. Относительно же челобитйй на красноярцев от Алексея и Мирона Башковских, от Дурново, Тутолмина, В. Многогрешнаго с товарищи и «против ваших челобитий» на воевод, государь велел «розыскать и указ учинить… думному дьяку Даниле Леонтьевичу да дьяку Даниле Берестову».

Затем «указ» распространяется по поводу назначения Лисовскаго: принявши город у Дурново, новый воевода должен отпустить его в Енисейск с семьей, со всею «рухлядью» и с «провожатыми» для охраны в пути. «Осадных сидельцев» Лисовский [55] должен распустить по домам «до приезду нашего в Красноярск и до подлиннаго розыску. А вам с ними и им с вами ни о чем ссор, и задоров, и бою, и смертных убойств отнюдь не чинить, жить смирно, и мятежей никаких, и бунтов никаких не чинить, и у Степана Лисовскаго быть во всяком послушании». Если же кто учинит Лисовскому, или сторонникам Дурново «хотя малую какую обиду и задор», тем «учинена будет смертная казнь без всякого розыску и милосердия и пощады», и не только явным виновникам, но «и тем, которые к тому делу в мысли с ними будут, или кто ведая, или слышав о том не известит» воевод…

Часть наличных челобитчиков, 10 русских и 2 — 3 инородца из «лутчих людей», оставляются в Енисейске до приезда Дурново, в качестве заложников. Остальные отпускаются, но с тем, «чтоб им С. Дурново от Красноярска до Енисейска проводить в целости», а затем – де они будут «отпущены попрежнему». Велено им также «поимать» и доставить в Енисейск к розыску бунтовщиков Евтихия Старцова и Григория Плишкина.

Этим заканчивается «указ и скаска», на обороте которых идут подписи выслушавших указ челобитчиков.

Челобитчики поговорили между собою и представили сыщикам «имянную роспись» тех товарищей своих, которые оставалась заложниками в Енисейске: это были главари последняго движения — Ф. Самсонов, М. Еремеев, И. Кузнецов, И. Мезенин и еще 6 человек менее видных деятелей.

С Лисовским отпущены в Красноярск енисейцы боярский сын Борис Серебренников ⁸), пятидесятник Ив. Москвитинов, десятник и 10 казаков. Он повез в Красноярск отписку Полянскаго и Берестова к Дурново, которая предписывала последнему сдать город Лисовскому и ехать в Енисейск.

Что Дурново оставлял воеводство вопреки своему желанию, это показывают челобитныя воеводскихъ сторонников, написанныя по внушению воеводы и полученныя сыщиками после указа 12-го февраля. Так, в марте В. Многогрешный, М. Врублевский с товарищи, всего 23 «осадных сидельца» били челом: узнали они, что по челобитьям «воровских людей» велено Дурново «переменить», а нас распустить по домам. «И мы, видя от них красноярцов всякое [56] ныне и прежнее их к себе ругательство, опасны себе смертного убойства и ночного разоренья», а потому просят — не переменять Дурново до приезда в Красноярск Полянского и «до подлинного розыску» о бунте.

О том же просит другая мартовская челобитная, поданная от имени игумена Филиппа, соборнаго протопопа Дмитрия Матвеева, боярскаго сына В. Многогрешнаго, атамана О. Кольцова и другихъ служилых людей, всего от 76 челобитчиков, т. е. от всего состава воеводской партии.

Но эти челобитныя не имели успеха, и Дурново должен был оставить Красноярск.

VIII.

«Воровские люди» торжествовали и с радостью встретили новаго воеводу С. С. Лисовскаго, котораго знали по его долголетней службе в Енисейске и считали своим сибирским, а не московским служилым человеком, хотя он был добровольным выходцем из Москвы и носил звание московскаго «жильца». Красноярцы знали, что это был человек, с которым «жить мочно». Лучшаго выбора нельзя было сделать для умиротворения взволнованнаго Красноярска. Лисовской сразу поладил с Красноярцами, и в продолжение почти полгода красноярская «шатость» совсем затихла.

18-го февраля Лисовской получил «наказную память» от Полянскаго и Берестова, на имя которых он должен был посылать «отписки», а не в Сибирский приказ, в Москву. Это означало, что назначение Лисовскаго было временное, «до государева указу», т. е. до окончания розыска сыщиков о Дурново, или до присылки из Москвы новаго воеводы. В звании также временнаго воеводскаго товарища послан с Лисовским боярский сын Борис Серебренников, раньше бывший в Енисейске подьячим, т. е. человек опытный по письменной части. Выехали они из Енисейска 21-го февраля.

В марте Лисовской писал сыщикам, что он «принял» Красноярск от С. И. Дурново, но «росписаться» с ним и «счесть» его по документам «не успел», так как Дурново торопился уехать, опасаясь от красноярцев «какова дурна». Но для будущаго «счета» по воеводству Дурново Лисовской взял с красноярских 3 подьячих, Алексея Пословина с товарищи, «скаски», где они пишут, что если при счете Дурново окажутся какие начеты, то они подьячие [57] будут его «во всяких начетных статьях очищать», а если «денег и товаров не явится, и та начтенная казна» должна быть доправлена на подьячих.

Лисовской должен был отпустить Дурново с «провожатыми», с теми енисейскими казаками, которые провожали Лисовскаго до Красноярска, с красноярскими челобитчиками на Дурново и с воеводскими «осадными сидельцами», «сколько человек пригоже». Конечно, енисейцы и воеводские сторонники отправились провожать Дурново, выехавшаго из Красноярска 1-го апреля. «А челобитчики Ф. Чанчиков с товарищи в Енисейск не поехали» и подали Лисовскому челобитную, прося освободить их от этой посылки. Лисовский переслал челобитную сыщикам.

Челобитчики (153 человека) замечают, что так как они на Дурново били челом «в обидах, и в налогах, и во всяком разорении», то им «за ним стольником С. Дурново в провожатых ехать невозможно, потому что он… риясь на нас…, писал… всякия затейныя небылыя дела», и они опасаются, что он также будет пред Полянским «затевать всякия небылыя дела» на тех челобитчиков, которые станут его провожать до Енисейска. Красноярцы отказались затем ехать в Енисейск на вызов Полянскаго. Они просили сыщиков перенести розыскныя действия в Красноярск.

Видя невозможность взять к розыску всех выдающихся бунтовщиков, сыщики послали в апреле указ Лисовскому, чтобы челобитчики на Дурново «выбрали меж себя человек двух или трех добрых людей, кому за них красноярцов против их заручного челобитья быть в очных ставках» с А. и М. Башковскими и Дурново, и прислали бы этих выборных людей в Енисейск.

Но и это требование не было исполнено Красноярцами, указывавшими, что в руках сыщиков находится слишком достаточное количество «добрых людей» — Ф. Самсонов, М. Еремеев с товарищи, всего 10 человек, вполне» пригодных для очных ставок с Дурново.

По грамоте Сибирскаго приказа велено Полянскому вернуть в Красноярск А. и М. Башковских для счета» и «росписки» по сдаче воеводства. Но Лисовской от 12-го апреля писал Полянскому, что Башковские не едут в Красноярск.

Дурново приехал в Енисейск в апреле, а его семья — в начале июля. Они прибыли на двух «дощаниках» (по р. Енисею) с богатою „рухлядью», людьми и проч. Полянский назначил [58] комиссию (дьяка Д. Берестова, «розыскных дел подьячих» Андрея Завьялова и Ивана Мишагина, енисейскаго таможеннаго голову и служилых людей) для обыска в имуществе Дурново «заповедных товаров» и «лишних животов» ⁹). Комиссия донесла Полянскому, будто ничего «заповеднаго» (чернобурых лисиц и другой ценной мягкой рухляди, табаку, ревеню и проч.) и «лишняго» сверх нормы не оказалось в воеводских животах.

Вообще, сыщики видимо благоволили к Дурново и явно направляли розыск к его оправданию. Пользуясь присутствием на розыске Дурново, сыщики оказывали такое давление на челобитчиков, что некоторые из них стали отказываться от обвинения против воеводы и переходили на его сторону. Сторонники Дурново прибыли в Енисейск почти в полном составе и обеляли воеводу всячески. Главари движения, арестованные в Енисейске, отказались от дачи показаний в виду пристрастности розыска и лишения свободы.

При таком результате розыска Дурново смело подал в июле челобитную Полянскому, где просит «отпустить» его снова на воеводство в Красноярск так как – де «никакой вины» за ним «не явилось», Федор Самсонов с товарищи «в очныя ставки со мною не пошли». Красноярцы же не прислали «выборных своей братьи», а находившиеся в Енисейске челобитчики (т. е. воеводские сторонники) «дали скаски, за руками, что на меня… ныне… и впредь не челобитчики»… На основании этого, 24-го июля 1698 г. Полянский объявил такой «указ»: «стольника Семена Иванова сына Дурново отпустить» в Красноярск на воеводство по прежнему великаго государя указу и по наказу, каков ему дан на Москве из Сибирскаго приказа.

25-го июля сыщики послали «указ» Лисовскому о «сдаче» Красноярска Дурново, о «росписке» с ним и возвращении в Енисейск.

В конце июля Дурново смело отправился в Красноярск, не предчувствуя, что на этот раз он будет там воеводствовать всего несколько часов. Об этих часах сохранились подробныя известия, представляющия значительный бытовой интерес.

[59] IX.

Весть о возвращении Дурново на воеводство быстро достигла Красноярска и вызвала взрыв негодования. К движению против воеводы примкнули все колебавшиеся доселе, или изменявшие временно «миру», или относившиеся индифферентно к его интересам. Было решено принять самыя крайния меры, чтобы не допустить Дурново на воеводство.

Дурново приплыл в Красноярск на разсвете 2-го августа 1698 г. Первым делом он отправился в приказную избу, куда потребовав тотчас старшаго подьячаго Алексея Пословина; ему и другим подьячим Дурново объявил о своем назначении на воеводство и послал за Лисовским. Тот обещал придти, но Дурново не сталь его дожидаться и отправился в собор.

Еще до прихода Пословина в приказную избу, Дурново взял из ящика в воеводском столе красноярскую «государеву печать» и «положил на себя» (надел на шею), собираясь посылать отписку Полянскому о приеме города. Это было незаконно, так как Дурново еще не «объявил» Лисовскому указа о своем назначении и не принял от него города. Но Дурново уже считал себя полноправным воеводою и, идучи в собор, отдал первое и последнее свое воеводское приказание — арестовать боярскаго сына Савватия Хлыновскаго и пристава Федоса Матвеева и посадить их «за решетку», не объявляя мотивов ареста. В соборе было отслужено по требованию Дурново торжественное молебствие.

Весть о прибытии Дурново стала распространяться по городу, и, несмотря на ранний час (»первый час дня», т. е. около 5 часов утра), Красноярцы потянулись в малый город, чтобы проверить справедливость этой вести. Когда они подходили к собору, Дурново уже выходил оттуда. Из собора Дурново отправился па воеводский двор. Дорогою столкнулся с ним казак Артем Смольянинов, который стал бранить воеводу и кричал ему, что он им ненадобен; Дурново, по словам очевидца, «ничего не говорил» на речи Смольянинова и молча шел на воеводский двор.

Когда Дурново вошел в «переднюю горницу» воеводских хором, к нему вышел С. С. Лисовский. Поздоровавшись, Лисовской удивился, увидевши у Дурново «на вороту (кафтана) государеву красноярскую печать», и спрашивал, откуда Дурново ее взял. [60] Дурново ответил, что взял ее из ящика, и вышел «из горницы, в одном полукафтанье, на переходы (галлерею), умываться». Лисовской и подьячий Пословин пошли за ним, распрашивая о государевом указе. Дурново только тут, «на переходах», вынул и отдал Лисовскому указ о сдаче города и «список» с указа. Лисовской с подошедшим подьячим К. Елисеевым прочитали указ и проверили с ним список. На последнем Лисовский росписался в приеме подлиннаго указа, который взял себе, а список отдал Дурново. Лисовский требовал действительной «росписки» по сдаче города и для этого звал Дурново в приказную избу, чтобы произвести там «счет» казны, запасов и пр. Но Дурново торопился повидаться с своими сторонниками, чувствуя себя без них не в безопасности. Воеводские приверженцы уже пришли в воеводския хоромы, но в ничтожном количестве. Собралось их «на поклон» и «по обыкности, с хлебом и с солью и с колачами», всего около 10 человек. Дурново говорил позже, что к нему приходили 2-го августа на поклон «многие жители», однако, сам же он мог перечислить только 8 лиц. Из других показаний известны еще 2 казака, участвовавшие в подношении хлеба-соли. Если сюда прибавить 2 подьячих и еще 5 — 6 служилых людей, явившихся позже, то это и была вся «партия» Дурново.

Вслед за воеводскими сторонниками к крыльцу хором подошла толпа «воровских людей» — около 50 человек. Кроме русских служилых людей, здесь были и служилые татары, с их предводителем Карочаном Тайларовым.

Толпа шумела, вызывала Дурново и кричала, что «отказывает ему от воеводства». Дурново не вышел. Тогда Чанчиков, Смольянинов, В. Торгошин и другие вошли в переднюю горницу, куда явился и Дурново. Депутация заявила ему «отказ от воеводства». Находившиеся тут же воеводские сторонники подьячие А. Пословин и К. Елисеев, пятидесятник И. Сиротинин и др. заставили Чанчикова с товарищи оставить хоромы. Те ушли, браня всячески Дурново, чем особенно выделялся А. Смольянинов. В «передних сенях» их встретила толпа единомышленников, набившихся со двора. Они вызвали в сени Лисовскаго и потребовали, чтобы он Дурново «в государевых хоромах отнюдь не держал и выслал вон». Лисовской ничего им не обещал, но уговорил толпу оставить воеводския хоромы и двор. Толпа послушалась и ушла.

[61] X.

В большом городе и на площади составился «воровской круг», более чем из 300 человек. Как и во всех событиях этого дня (2-го августа), во главе круга находились служилые люди Федор Чанчиков, Иван Мезенин, Афанасий Шалков. Артем Смольянинов, Андрей Путимцов, Яков Потехин, Герасим Ошаров, Петр Суриков, Данило Старцов, Иван Юшков и другие рядовые деятели прежних бунтов и последней шатости при Дурново.

Всенародная «дума» красноярцев на площади продолжалась более часа и порешила употребить силу против Дурново, если он добро­вольно не оставит города. Поставивши у Спасской башни караул в 30 человек и направивши большинство толпы к собору, с приказом дожидаться его там, Федор Чанчиков с ближайшими товарищами и с частью толпы отправился в малый город, к воеводскому двору.

Здесь они вызвали Лисовскаго, и снова стали требовать удаления Дурново из города, говоря: «нам на воеводство Семена Дурново не надобно!». Лисовский обещал переговорить с Дурново и для этого отправился в «мыльню», где тот отдыхал после обеда. Около 4-х часов дня толпа подошла к бане и заявила вышедшему к ней Дурново, чтобы он уезжал, что до воеводства его не допустят. Никаких резонов от Дурново бунтовщики не принимали, и после взаимных упреков и утверждений со стороны Дурново, что он должен исполнить государев указ, Дурново ушел обратно в мыльню, куда часть бунтовщиков ворвалась за ним. Дурново стал на них кричать и бранить их. Он лежал на постели «в одном кафтане исподнем». Вдруг на него бросились Мезенин и Шалков, «с постели сдернули за ногу, и били под бока, и за волосы драли». Лисовский «унимал и прочь отталкивал, но они и его стали бить». Затем, Дурново вытащили на двор, толпа подхватила его, била по щекам, за волосы драла, издевалась всячески. Лисовский несколько раз бросался в толпу и пробовал «отнимать» Дурново, но его выталкивали вон и не слушали никаких усовещиваний. С воеводскаго двора повели Дурново к собору, где находились остальные Красноярцы, сильно волновавшиеся в ожидании вестей.

Немедленно устроили подле собора «воровской круг» и стали обсуждать, что делать с Дурново? Толковали «с четверть часа» и почти  единогласно решили прибегнуть к старинному приему — [62] «посадить в воду» Дурново, т. е. утопить. Это решение объявили Дурново, «поставя во многонародный свой воровской круг», при чем снова били его. В это время «прибежал» к собору Лисовский и стал отнимать Дурново, но Чанчиков с товарищи «его Семена у него Степана из рук выхватили» и повели дальше, направляясь из малаго города к р. Енисею.

Лисовский шел следом за ними и все время уговаривал толпу отпустить Дурново. Уговаривания Лисовскаго начинали действовать на более благоразумных из толпы. Под их влиянием толпа, пройдя Спасскими воротами в «большой город», остановилась здесь на торговой площади и снова составила «круг», чтобы еще раз обсудить дело.

Пока часть толпы разсуждала и «думала», более рьяные продолжали бить Дурново и издеваться над ним, били палкою, таскали за волосы и проч. Затем повели его к Енисею, при чем все еще раздавались голоса, требовавшие казни. Но на реке убеждения Лисовскаго взяли верх: решено было посадить Дурново в лодку и отправить вон. Среди ругательств, а частью и ударов озверевшей толпы, избитаго Дурново втолкнули в лодку. Многие из толпы стали бросать туда «каменьем, для того чтоб тое лодку угрузить и его Семена утопить». Тогда несколько сторонников Дурново и четверо его слуг вскочили с плота в лодку, стали выбрасывать камни в воду и готовились отчалить. Вслед за ними вскочил в лодку и Лисовский, решившийся не оставлять Дурново, пока он не выйдет из опасности. Толпа стала требовать, чтобы Лисовский вышел из лодки, что они его из Красноярска «не отпустят, для того, что быть ему Степану у них вместо воеводы по прежнему». Несколько рук протянулось, чтобы выхватить Лисовскаго из лодки, но он отбивался и кричал: «разве – де вы меня связана в город поведете!» Тогда Чанчиков с товарищи, «ухватя С. Лисовского за рукав, из лодки выдернули вон на берег, а С. Дурново в лодке (с его 9 спутниками) от плота отпихнули прочь на реку».

Благодаря этому эпизоду с Лисовским Дурново спасся; лодка поплыла прочь от города, только толпа на берегу продолжала несколько времени осыпать лодку камнями.

XI.

Во все время, пока Дурново водили по городу, Красноярская «государева печать» красовалась у него на вороту кафтана и была [63] увезена им в Енисейск. Толпа в минуты буйства не обратила внимания на печать. Но Лисовский отлично заметил увоз печати Дурново и был поставлен этим обстоятельством в затруднительное положение. Фактически он остался воеводою, но без печати не мог в действительности воеводствовать, не мог, например, послать отписку в Москву, не мог скреплять разных других актов и пр. На берегу Енисея, когда лодка с Дурново еще была в виду толпы, некоторые из служилых людей спохватились о государевой печати и спросили Лисовскаго: у него она или у Дурново? Лисовской побоялся сказать правду, опасаясь за жизнь Дурново, если Красноярцы вздумают его догонять. Он ответил, что печать у него. Вернувшись на воеводский двор, Лисовский послал за старшим подьячим Пословиным и сообщил ему, что Дурново увез с собою государеву печать. Они порешили между собой, что на другой день Пословин поедет в Енисейск за печатью, с казаками И. Иконниковым и Е. Крестешниковым. Лисовской послал с подьячим свою отписку Полянскому, хотя и не мог запечатать ее государевою печатью. Он ожидал от Полянскаго разъяснений, остается ли в Красноярске в качестве воеводы, или должен сдать кому город?

Между тем, в городе власть ускользала от Лисовскаго и переходила в руки возбужденной толпы. Ночью О. Чанчиков с товарищи поставили по городу несколько караулов. Лисовский требовал, чтобы караулы эти были сняты, но Чанчиков не послушался и продолжал разставлять караулы. На другой день были разговоры, что напрасно С. Дурново отпустили живым, что следовало его убить. Но в следующие дни волнение улеглось, безполезные караулы были сняты, и Красноярцы подчинились Лисовскому.

Пословин выехал 3-го августа и приплыл в Енисейск 5-го августа. Дурново был уже там, на несколько часов раньше Пословина. Плавание его прошло благополучно, и сам он успел несколько оправиться от нанесенных побоев. Все прибывшие немедленно допрошены Полянским и Берестовым, которые были поражены явным бунтом красноярцев.

Дурново, не желая сознаться, что Красноярцы прогнали его единственно за его прежние грехи перед ними, сделал попытку взвалить вину изгнания на Лисовскаго и представил дело так, будто Лисовский не хотел отдавать ему воеводства, «стакался» с » [64] воровскими людьми» и с их помощью изгнал Дурново из Красноярска. Но сыщики, хотя явно благоволившие к Дурново, не дали полной веры доносу его на Лисовскаго, имея массу показаний сторонников Дурново в пользу Лисовскаго. Теперь Дурново перестал добиваться новой посылки на воеводство и поспешил уехать в Москву, под предлогом болезни, не дожидаясь окончания розыска Полянскаго по всем возбужденным Дурново делам. 10-го августа Дурново подал Полянскому челобитную об отпуске в Москву, с семьей, о выдаче «проезжаго письма» и «подорожной». 18-го августа Полянской приказал отпустить Дурново и дать подорожную на 15 подвод. 17-го августа Д. Берестов, трое «розыскных дел подьячих» (Иван Пермяков, Трифон Семенов и Василий Плохой) и др. вновь осмотрели «животы» Дурново и снова не нашли в них ничего «заповеднаго» и «лишняго». В конце августа Дурново уехал в Москву.

13-го августа Полянской послал указ приказному человеку Рыбнаго острожка, московскому дворянину Якову Афанасьевичу Бейтону (Бейтонову, Байтону), сыну известнаго Албазинскаго воеводы, о немедленном приезде в Енисейск «для государева дела». Он скоро прибыл и 22-го августа получил «наказную память» о приеме Красноярска у С. С. Лисовскаго и о «росписке» с ним по воеводству. В тот же день Бейтон выехал, с 3 провожатыми, нарочно данными «для обережи в дороге Красноярской государевой печати», отобранной Полянским у Дурново и теперь переданной Бейтону; Пословину сыщик не отдал печати.

Кроме обычных статей по приему города, наказ Бейтону заключал еще специальныя статьи относительно Лисовскаго. Так, Бейтон должен допросить его: почему он «не отдал» города Дурново в его последний приезд, 2-го августа? Почему Лисовской не высылает к сыщикам Ф. Чанчикова, В. Саламатова, Б. Старцова и др. красноярских «воров»? Почему он не исполняет приказа сыщиков, чтобы боярский сын Тит Саламатов и пятидесятник Ларион Потылицын были низведены в рядовые казаки за их «воровство» и чтобы их «по очередям ставить на караулы»? По всем этим вопросам Бейтон должен розыскать, также и о продаже пива на воеводском дворе человеком Лисовскаго Осипом Захаровым.

22-го же августа Полянский послал указ Лисовскому о сдаче [65] города Бейтону, при чем сделана была, очевидно под влиянием наветов Дурново, следующая оговорка: «а будет ты Якову Бейтонову города и острога — по приезду его вскоре не отдашь…, и соединясь с ворами и бунтовщиками с Федькою Чанчиковым с товарищи буде также учинишь (?), как и над С. Дурным (sic) учинили, или в какую росправу меж Красноярцы за сим великого государя указом вступишь, и учнешь в приказную избу ходить, и дела самовольно делать, и за то тебе Степану от великаго государя быть в смертной казни безо всякого милосердия и пощады»…

Мы знаем, что С. Лисовский и раньше не был «в соединении с ворами», и теперь не думал противиться государеву указу, т. е. указу московских сыщиков. Но Красноярцы думали иначе и захотели силою удержать Лисовскаго, который был «люб» им, как воевода «доброй». О приеме, устроенном ими Бейтону, последний сообщил Полянскому в отписке, полученной сыщиком в начале сентября. Приехал он в Красноярск 28-го августа. На торговой площади встретила его многолюдная толпа красноярцев, задержала Бейтона и «долгое время» не пропускала в малой город; слышались голоса, что другого воеводы, кроме Лисовскаго, Красноярцы не желают. Когда Бейтон показал толпе привезенную им государеву печать и стал говорить, что эту печать увез Дурново, а ныне он прислан с тою великого государя печатью в Красноярск и велено ему быть на месте Лисовскаго «до указу великаго государя», то в ответ послышались крики толпы, что ей «государева печать на городе не надобна», что прислал Бейтона «вор Полянский», на котораго они будут бить челом в Москве и проч.

Однако, в конце концов, Бейтон пробрался в малый город и поселился на воеводском дворе. На другой день, вместе с Лисовским он отправился в приказную избу, чтобы «принять» город. Туда же явились Смольянинов с товарищи и начали Бейтона «высылать из приказной избы», угрожая, что если он «из приказу честью не выйдет», то поступят с ним так же, как с Дурново. После долгих и грубых возражений вошедших в приказную избу казаков, Лисовский успел их, однако, выпроводить, и сдал Бейтону город. В первой отписке Полянскому Бейтон сообщал, что он живет в великом береженьи от «воров», но, поводимому, это была последняя вспышка красноярской «шатости», по крайней мере в других отписках Бейтон уже не упоминает о своем [66] «великом опасении». Очевидно, Лисовскому удалось смирить красноярцев и подчинить их новому воеводе.

Бейтон скоро прислал Полянскому «распросныя речи» Лисовскаго о событиях 2-го августа, совершенно и доказательно отвергавшия ложные оговоры Дурново. Относительно присылки «воров» в Енисейск Лисовский замечает, что Федора Чанчикова и некоторых других он уже отослал, а остальных не мог выслать: одни находятся в разных служебных посылках, другие выехали из города и где-то скрываются.

16-го сентября Лисовский прибыл в Енисейск и тотчас был допрошен сыщиками на «съезжем дворе». И этот допрос, как и все показания свидетелей, был в пользу Лисовскаго. Но сыщикам, явно не благоволившим к нему, нужен был хотя какой-нибудь предлог, чтобы оставить Лисовскаго в подозрении: за неимением лучшаго, они привязались к доносу Дурново на одного из людей Лисовскаго; хотя и это дело сыщикам пришлось скоро прекратить, однако к Лисовскому они продолжали относиться неблагосклонно. В феврале 1699 г. Лисовский подал сыщикам челобитную об отпуске на его прежний (до Красноярска) «приказ» в Братской острог, при чем жалуется, что с 28-го августа «в Енисейску я задержан и живу многое время, дела никакого за собою я не ведаю».

В обширной «выписи» (справке) съезжаго двора по челобитной Лисовскаго приведено между прочим извлечение из отписки Бейтона Полянскому, что при «счете» Степана Лисовскаго по воеводству «великого государя казны никакой в начете на него Степана неявилось». Замечена только неправильная выдача жалованья на 205 год одному умершему и двум служилым людям, «тюремным сидельцам», всего на 27 руб. 13 алтын 2 деньги. Но Лисовский объяснил, что это жалованье выдано семьям тех служилых людей, «по словесному челобитью жен их и детей», одной семье «на поминовение», а двум семьям тюремных сидельцев потому, что их братья и дети отбывают за них государеву службу «на стенных и на отъезжих караулах».

«Выпись» съезжаго двора не могла не сознаться и в том, что никакого «челобитья от красноярцов на Степана Лисовского ни от кого ни в чем нет».

Несмотря на все эти благоприятныя для Лисовскаго данныя, сыщики нашли явно недобросовестный предлог задержать его в [67] Енисейске еще на некоторое время. В приговоре от 12-го февраля Полянскаго и Берестова читаем: «Енисейского письменного голову Степана Лисовского отослать в приказную избу, с памятью, для того, что в отписке из Красноярска Якова Бейтонова, ноября 26-го числа нынешняго 207 года, написано, что о пивной продаже Степанова человека Лисовскаго Оськи Захарова ноября по 16-е число Красноярцы допрашиваны 56 человек, а ноября с 16-го числа Красноярцы в приказную избу к допросу нейдут. А будет С. Лисовской по Красноярским делам и по сыску Я. Бейтонова в каких делах впредь на съезжой двор понадобится, и о нем Степане великого государя указ в приказную избу прислан будет», т. е. к Енисейскому воеводе, к ведомству котораго принадлежал Лисовской.

Но сыщики отлично знали, что кроме ноябрьскаго сыска Бейтона о Захарове (о 56-ти свидетелях), был уже получен от него и январский сыск, закончивший розыск и давший показания 82 свидетелей, в дополнение к прежним 56 показаниям. Придирка к Лисовскому была явная и слишком недобросовестная. Но Лисовскому пришлось подчиниться этому незаконному приговору.

XII.

В 1699 г. продолжался розыск Полянскаго и Берестова о Красноярской «шатости». Розыск не давал никаких осязательных результатов, так как большинство «воров» добровольно не ехали в Енисейск, а Бейтон не имел сил выслать их к сыщикам. Последние решили перенести розыскную деятельность в самый Красноярск, куда и отправились в конце лета.

В одной из своих отписок царю ¹⁰) Полянский рассказывает, как встретили его Красноярцы. Сыщики плыли в «дощанике» по р. Енисею. За 40 верст до Красноярска встретили их на реке Красноярцы, с известным деятелем последняго бунта Артемом Смольяниновым во главе. Красноярцы остановили дощаник и говорили сыщикам «с невежеством, с криком и с шумом, что они нас, холопей , твоих, в Красноярск не пропустят, и послушны ни в чем не будут, и в розыск себя никого не дадут». Сила оказалась на стороне красноярцев, и они «пять дней держали» здесь сыщиков. Затем обе стороны пошли на какой-то [68] компромисс (Полянский не объясняет), и Смольянинов с товарищи пропустили наконец сыщиков в Красноярск.

Но в здесь Полянский с Берестовым должны были скоро прервать свой розыск о красноярских бунтах, так как их розыскная деятельность была прекращена вследствие возбужденных против них обвинений в злоупотреблениях по их многочисленным сибирским сыскам ¹¹). Енисейский воевода Б. Д. Глебов начал розыск о «воровстве» самих сыщиков, розыскивавших про сибирских «воров».

Повидимому, дело о Красноярском бунте было предано воле Божией. Красноярск успокоился и мирно принял в 1700 г. присланных из Москвы новых воевод, сменивших Я. А. Бейтона: это были Петр Савич и сын его Федор Мусины-Пушкины. Отец уже был известен красноярцам: он воеводствовал у них как раз перед Башковскими (в 1692 — 1693 гг.) и оставил по себе добрую память. Именно потому Москва вновь послала его в Красноярск надеясь, что он умиротворит красноярцев окончательно. Это и сбылось: Мусины-Пушкины воеводствовали в Красноярске много лет, напр., мы встречаем их там в 1705 г. ¹²).

Красноярская «шатость» 1695 — 1698 гг. не прошла безследно для Сибири, с интересом следившей за борьбою «воровских людей» с воеводами. Есть доказательства, что многие сибирские города были в деятельных сношениях с красноярскими бунтовщиками. Строились какие-то общие планы действий, намечалась отдаленная цель, развивалась солидарность интересов. Красноярск обронил какую-то новую мысль, над которою «думали» и другие сибирские города.

В «наказной памяти» Полянскаго Я. А. Бейтону, от 22-го августа 1698 г. ¹³), находим между прочим такую «статью»: Бейтон должен допросить С. С. Лисовскаго, почему он не исполняет приказа сыщиков — отыскать в Красноярске тех «иркутчан, которые живут в домах у воров и бунтовщиков, укрываючись тайно, в городе у Мишки Иконникова — Лучка Микифоров, да в селе Ясаулове у Федьки Чанчикова (живут) переходя два человека»… Этих 3-х иркутчан велено допросить: «для чего они из [69] Иркутска в Красноярск пришли и живут в ухоронках, тайно»? Затем, «оковать и за караулом прислать» в Енисейск.

Если вспомним, что О. Чанчиков играл руководящую роль в последнем бунте против Дурново, то станет очевидным, что пребывание у него 2-х иркутчан не было случайностью и говорит именно о существовании каких-то сношений между Красноярском и Иркутском, сделавшихся известными и сыщикам. Бейтон не нашел ни Луки Микифорова, ни остальных иркутчан: Красноярцы скрыли их от поисков воеводы.

Что в Иркутске действительно шло какое-то брожение в связи с красноярскою шатостью, об этом говорит розыскное дело Полянскаго и Берестова, производившееся в 1698 — 1699 гг., о ссыльном человеке из крестьян Юрьевца-Повольскаго Терентье Копытове ¹⁴). Копытов обвинялся в каких-то сношениях с красноярскими «воровскими людьми» и состоял в переписке с некоторыми иркутскими служилыми людьми. Сыщикам была доставлена «грамотка» Копытова, посланная в 1698 г. из Илимскаго острога в Енисейск, к находившемуся там иркутскому казаку Титу Евсевьеву. Копытов спрашивал между прочим в «грамотке» Евсевьева о красноярских воровских людях: «что у них чинится? и крепко ли они в деле стоят»? Именно за эту фразу Копытова сослали в Туруханск.

Одновременно с Красноярскою шатостью происходили ¹⁵) в 1695 — 1696 гг. «бунтовские замыслы и мятеж» служилых людей Селенгинскаго, Удинскаго, Кабанскаго и других острогов Иркутскаго уезда против приказных людей этих острогов — Андрея Бейтона (брата Якова) и др. У бунтовщиков был между прочим замысел идти в Иркутск и овладеть им. Розыск об этой шатости производил на месте, в 1697 — 1698 гг., Иркутский боярский сын Андрей Москвитинов с товарищи, передавший затем свой розыск московским сыщикам Полянскому и Берестову.

Дальнейшее изучение документов Сибирскаго приказа, вероятно, раскроет новыя данныя как о Красноярской шатости 1695 — 1698 гг. так и о вызванном ею брожении в других местах Сибири.

Примечания

¹) См. мое «Обозр. Сибир. Приказа», I, 193 — 195 и мои же очерки „Бунт и побег на Амур воровск. полка М. Сорокина» (Русская Старина, 1896, № 1) и «Нерчин. заговор» (ibid., № 10).

²) Краткия сведения о нем см. в «Летоп. занятий Археогр. ком.», II, 69 и в «Памятник. сиб. ист. XVIII века», I, 38.

³) Столбцы 366, 1286, 1291, 1417, 1418, 1569. — Всего более материалов о бунте дают столбцы 366 и 1288. — Краткое обозрение дела о Красноярском бунте см. в главе XXVI III части «Обозрения столбцов и книг Сибирскаго Приказа».

⁴) См. об этом грандиозном «сыске» конца XVII века (неизвестном литературе) в главе XXVI III части «Обозрения Сибир. Приказа».

⁵) Известен своим доносом на патриарха Никона (см. Соловьев, Ш, 818).

⁶) См. напр. в столбце 1288 обширную челобитную казака Семена Надежина, избитаго тогда и ограбленнаго бунтовщиками Васильем Обуховым, Игнатом Ендоуровым, Иваном Скобелиным и др.

⁷) См. напр., мой очерк «Якутский розыск о розни боярских детей и казаков» в Русской Старине, 1897, № 8, стр. 375 — 392.

⁸) Довольно известный служилый человек из подьячих — см. «Обозрение Сибирскаго Приказа», I, 67, 68, 75 и др., II, 71.

⁹) Как известно, сибирским воеводам дозволялось ввозить и вывозить из Сибири «животы» только на 800 р., а остальные — «лишние» – конфисковались в государеву казну, равно как и все «заповедные товары».

¹⁰) Сибирскаго приказа столбец № 1417.

¹¹) См. XXVI главу в III части «Обозрения столбцов и книг Сибирскаго приказа».

¹²) Ibid., ч. I, с. 249.

¹³) Сибирскаго приказа столбец № 366.

¹⁴) Столбец № 1418.

¹⁵) Столбцы №6 1367, 1667, 1697.

Библиографическое описание:

ЖУРНАЛ МИНИСТЕРСТВА НАРОДНАГО ПРОСВЕЩЕНИЯ. ЧАСТЬ CCCXXXV (№ 5), ОТД. 2. С.-ПЕТЕРБУРГ. 1901г.

Сетевая версия – В. Трухин, 2008