В других своих оправдательных челобитных Дурново приводит единственный факт злоупотребления служилых людей: он напоминаете, что в 1697 году боярский сын Тит Саламатов и пятидесятник Ларион Потылицын, служившие ясачными сборщиками в Саянской землице, «биты кнутом» в Енисейске по приказу сыщика Полянскаго, «за кражу ясачной соболиной казны».

Стараясь побольше собрать таких фактов, Дурново возбудил массу «розысков» о злоупотреблениях служилых людей оппозиционной партии. Он привязывался к малейшему слуху» раздувал ничтожные факты, ловил пустыя речи и т. п., и все это с целью забрать в свои руки опасных для себя людей, внести смуту в партию крайних и ослабить ее насколько возможно. При такой подкладке этих сысков нет нужды разсматривать всю массу их, но достаточно остановиться над некоторыми из них.

В числе первых был сыск о выборном судье Григорье Ермолаеве, на котораго какие-то неизвестные (имен их нет) служилые люди из воеводской партии подали «извет», обвиняя его в произнесении оскорбительных речей о Дурново, именно слов: «если не отпустишь моего полоненика, то мы-де станем тебя трепать по бокам!» Когда воевода посадил Ермолаева за караул в приказную избу на цепь, собираясь отправить его в Енисейск, он жаловался на это и говорил свидетелям: «как-де я Григорей [45] стану гнуть на свою сторону, и в то-де время и сердцо бросит (воевода) под лавку, а та-де чепь (цепь) оборотится ему Семену Ивановичю самому!»

На розыске Ермолаев иначе приводил последнюю свою фразу: он говорил, зачемъ-де воевода посадил его на цепь «издеваючись, не за дело, а та-де цепь общая — ньне на нем Григорье, а в иное время будет и на ином». Свидетели настаивали на своих показаниях и вообще винили Ермолаева, что он «возмущает» народ против Дурново, как раньше возмущал против Башковских.

В роли «изветчиков» (доносителей) являлись особенно часто «пристава», исполнявшие при воеводах обязанности полицейских и судебных приставов. Так, пристав Федос Матвеев извещал воеводе, что в доме пятидесятника Ивана Кожуховскаго поп Покровской церкви Савин Петров (приводивший красноярцев к «мирской присяге» во время бунта при М. Башковском) «бранил всякою м …, бранью», Дурново за то, что тот избил палкою попова шурина казака Емельяна Смольянинова. Поп грозил, что «он доищется его Семена Ивановича головы»!

Поп Савин был привлечен к ответу; допрос с него снимал игумен Красноярскаго Введенскаго монастыря. Свое участие в мирской присяге поп голословно отверг, а относительно речей в доме Кожуховскаго (»на браке») заметил, что «возмутительных слов» против Дурново не говорил, но будучи пьян, жаловался, что воевода напрасно-де считает его «вором»: «воровства» за собою он не знает и «в бунтовом стоятельстве и во всенародном возмущении» он не участвовал.

Боярский сын Конон Самсонов (деятель перваго бунта) подал несколько доносов, когда был освобожден Дурново из за караула за доносы на товарищей. Он донес на Михаила Злобина, что в его доме собираются заговорщики против Дурново; это была правда, и Злобин, уже колебавшийся в последнее время, после доноса Конона окончательно, перешел на воеводскую сторону, открыто разорвав с своим сыном Иваном, одним из главных руководителей движения против Дурново.

Иван Злобин был арестован, но в мае 1697 года бежал ночью, когда караульные спали, разбивши кандалы. Но приказу Дурново караульные «вместо кнута биты батогом нещадно». В погоню за Иваном посланы подьячий Алексей Пословин, боярский сын Тимофей Метельской, пятидесятник Григорий Махотин и 3 казака. [46] Они отправились на заимку Ивана, где надеялись его захватить, а в случае отсутствия взять его сына Прохора и все «животы» Ивана «переписать и запечатать». Но посланные не нашли Злобиных на заимке, а только переписали их животы и отдали на хранение казаку А. Фокину. Тогда Дурново послал других людей на заимку Михаила Злобина, на рч. Березовке, и там был взят другой сын атамана и привезен к воеводе.

Пока Михаил Злобин был еще в числе колебавшихся, Дурново возбудил против него несколько сысков о прежних винах атамана, например о его «воровском винном курении», когда он был в 1695 году приказным человеком, в с. Ясаулове. Злобин сознался, что действительно курил там вино, пред Рождеством, не для продажи, а «на себя, для скорби своей» и притом «малое число — пуда с четыре». Кроме того атаман был уличен в «торговле с ясачными иноземцы» — продавал им вино, табак и пр., за что велено доправить на нем 2 сорока 13 соболей, которые частью уже взысканы с него, а «достальные соболи за бунтом и за великою Красноярскою шатостию не доправливаны». С переходом М. Злобина на воеводскую сторону все сыски о нем были прекращены и затушованы.

Всем этим сыскам Дурново сильно мешал О. С. Тутолмин, при М. Башковском бездействовавший, а с приездом Дурново приобревший неожиданно большое значение в Красноярске. В августе 1696 года Тутолмину, по государеву указу и по челобитью красноярцев, поручено произвести розыск о «налогах» и «обидах» красноярцам от воеводы Алексея Башковскаго. В марте 1697 года дано ему из Москвы еще более серьёзное поручение розыскать, «отчего в Красноярску учинился бунт и мятеж?» К сожалению, этот любопытный розыск не сохранился, и мы знаем о нем только по немногим намекам.

Тутолмин, мирволивший «воровским людям», был невыносим для Дурново, старавшагося во чтобы ни стало очернить Тутолмина, чтобы прекратить его сыски, направленные против Башковских и Дурново. Случай скоро представился. Присланный с Тутолминым Тобольский подьячий Василий Ипатьев, не ладивший с ним из-за споров о «перстосложении», подал Дурново «извет» на Тутолмина, жалуясь, что Тутолмин его ограбил и избил. Он уверял, будто в розыске о злоупотреблениях А. Башковскаго сыщик чинил красноярцам поноровку для своей бездельной взятки», [47] взял с них «белью хрептовую шубу». Видя такой «неправый розыск» Тутолмина, подьячий «от розыску отстал». В новом розыске о причинах красноярской шатости Ипатьев не принимал никакого участия, так как в царской грамоте Тутолмину не было упомянуто о подьячем, да и сам он сознает, что «за ссорою» с сыщиком не может быть с ним у розыска. Подьячий просит отпустить его в Тобольск. Дурново схватился за извет Ипатьева, но обвинения подьячаго оказались голословными, и только позже Дурново добился отозвания Тутолмина и прекращения его розысков.

Воеводская партия старалась поддержать Дурново своими челобитными в защиту его и против челобитий «воровских людей». Воеводские сторонники говорят, что они не имеют «соединения» с «возмутителями», «никакого зла не мыслят» на воеводу, от котораго «обид и налог нет и не бывало», который так усердно хлопочет о «прибыли» для государевой казны и т. п. Они просят не верить «затейным ложным челобитным» на Дурново, которыя писал бывший «выборный подьячий» по наущенью «воровских людей». Из челобитных этих узнаём о составе и численности воеводской партии. Во главе ея стояли В. Многогрешный, Ф. Кольцов и А. Пословин, затем видную роль играли боярские дети Прокофий Чанчиков, М. Ближневский, Микулай Врублевский, Парфен Дорошкеев и казачьи пятидесятники Ив. Сиротинин и Ф. Моисеев. К этой же партии принадлежало духовенство города (за исключением попа Савина Петрова) — игумен Филипп, соборный протопоп Дмитрий Матвеев и др., также таможенныя власти — голова Б. Андреев и подьячий Алексей Михайлов.

Как уже отмечено, в воеводской партии было немало «черкас и литовских (белорусских и польских) ссыльных людей», например: Григорий Пахоруков, К. Круглой, Ф. Смоленской, Б. Лазицкой, П. Рачковской, С Криской, Т. Метельской, И. Собачевской, М. Воробьевской, И. Кручинка, М. Чеснок, Н. Холай, А. Ханда и др.

VI.

Мы видели, что ко времени приезда Дурново «мирское дело» сильно пошатнулось и пошло «врознь». Прежние главные деятели «шатости» затихли, попрятались, частью даже изменили «миру», или прикидывались воеводскими сторонниками, спасая себя. Но некоторые из прежних деятелей продолжали вести борьбу с Дурново, как [48] раньше боролись с Башковскими. Это были – Дмитрий Тюменцов, его брать, атаман пеших казаков, Аника Тюменцов, Тимофей Потылицын, выборный подьячий Михаил Семенов, служилые люди С. Потехин, Г. Ошаров и др. Впоследствии к ним примкнули почти все прежние деятели шатости.

На подмогу руководителям прежних бунтов выступали новые деятели из молодых служилых людей, именно, родственники прежних деятелей: Иван Злобин (сын судьи), Матвей Еремеев (брат судьи), Федор и Петр Самсоновы (родственники Конона Самсонова).

В числе воеводских противников немало было черкас и Литвы. Во главе их следует поставить многочисленную фамилию Потылицыных: кроме бывшаго выборнаго судьи Тимофея Потылицына, на одной челобитной находим еще 15 казаков Потылицыных. Затем в той же челобитной встречаем — четырех Терских, И. Шувайко, Д. Черкашенина, А. Южакова, Ф. Портнягу, Д. и М. Грицьковых, С. Стальковскаго, Д. Поляка и др., всего около 30 человек из 153 челобитчиков.

Число «воровских людей» росло постепенно: на первой челобитной против Дурново находим 16 челобитчиков, на второй 31 чел., на третьей 123 чел. (14 боярских детей, 2 начальных людей — атаман и сотник, 44 конных казака и 63 пеших казака), на четвертой 153 чел., на пятой 223 челобитчика и т. д.

Несомненно, выборная организация существовала в Красноярском «мире» и во время мятежа против Дурново, но она держалась в такой глубокой тайне от большинства, что даже розыск сыщика Полянскаго не открыл нам имен «выборных судей» этого времени.

Уже в конце 1696 года, т. е. через 3 или 4 месяца по приезде на воеводство, Дурново последовал примеру Башковских — оставил «большой город» и «в малой город самохотно большими воротами затворился». С Дурново сели в «самохотное» заключение многие из прежних «осадных сидельцев» времен Башковских, т. е. главным образом «присыльные люди», с боярским сыном Васильем Многогрешным во главе.

Но в первое время воевода, «затворившись» в малом городе, по делам продолжал выезжать и в большой город, и в уезд. Красноярцы и не думали сначала держать воеводу «в осаде» и удивлялись его переселению в малый город, откуда все «пушки воевода велел снарядить на большой город».

[49] Красноярцы только жаловались, что воевода оставил их без церковной службы: соборная церковь в запертом для них малом городе была недоступна, а в единственной Покровской церкви большого города не было службы — поп этой церкви Савин Петров был выслан воеводою в Енисейск, к розыску Полянскаго. Красноярцы подали челобитную на то, что они остались без богослужения, и на то, что вообще Дурново первый начал против них неприязненныя действия: хватает красноярцев «по единому» в малый острог, бьет их, мучит и т. п. Все это служилые люди «не могли перетерпеть» и послали «ото всего града» челобитную в Москву с казаком Ф. Чанчиковым. На этой челобитной «наших градских жителей рук малое число (т. е. подписей), потому что мы домов своих многие отстали и жили в побегах по лесам, и по островам, и по тайгам».

Между тем, Дурново продолжал укрепляться в малом городе, свозя туда орудия, оружие и боевые припасы. Из большого города были свезены в малый все пушки, запасные мушкеты, пищали, ядра, порох, свинец и пр. «Большую ломовую пушку», находившуюся на Алексеевской башне, воевода взял настоящею вылазкою из малаго города: отряд ссыльных людей, под командою Ф. Шарыгина, напал на караул у пушки, и «у караульщиков отбили (пушку) ночью, воровски, и утащили в малый город».

Таким образом, большой город на половину был обезоружен. Правда, в руках служилых людей оставалось их оружие, но пороху и других припасов было мало.

Город все более и более волновался. Уже в конце 1696 г. недовольные стали обсуждать свое положение — «была дума». Заговорщики собирались «по ночам» в домах атамана Михаила Злобина, казаков Ильи и Петра Суриковых, Ивана Кузнецова и др. Собирались тут «многие служилые люди», убежденные, что «вся ссора идет во граде от ссыльных людей», от которых «им житья нет и лучше – де будет, «как – де осадных людей Василья Многогрешного с товарищи вырубим». Многие уже тогда настаивали, чтобы немедленно «отказать» Дурново от воеводства, как было с Башковскими. Этот замысел предполагали исполнить поеле утрени на Рождество Христово, когда надеялись, что воевода пустит их в соборную церковь (в малом городе), а они принесут туда оружие «под полами».

Но этот план был отвергнут. Под Рождество воевода, [50] действительно, пустил красноярцев в собор, и крайние хотели воспользоваться случаем, чтобы «вырубить» воеводу и его сторонников, но умеренное большинство не допустило их до того, может быть еще и потому, что не хотело проливать крови в такой день и в таком месте.

Случай был упущен, и малый город снова стал недоступен для большинства красноярцев. Воевода немедленно отписал в Москву и Енисейск (сыщику Полянскому) об этом неудавшемся замысле бунтовщиков; последние пытались перехватить на дороге воеводские отписки, по это не удалось.

4-го января 1697 г. произведено было покушение на жизнь Дурново. Исполнителем взялся быть казак Емельян Смольянинов (брат котораго Алексей позже был убит воеводою): вечером под каким-то предлогом он пробрался в малый город, но когда к нему вышел воевода и спросил, зачем он так поздно пришел, Смольянинов смутился, выронил нож и был схвачен.

Но накануне этого покушения к Дурново явились два главные руководителя прежних бунтов — М. Злобин, а за ним бывший выборный судья Трофим Еремеев, и оба они подали «изветы» о замыслах красноярцев «отказать» воеводе и «избить осадных людей».

Все оговоренные этими «изветчиками» были немедленно арестованы воеводою. Большинство во всем «запирались», ничего не открыли воеводе и никого из товарищей не выдали; но Конон Самсонов, старый «вор и бунтовщик», против котораго было слишком много улик, вдруг переменил свой фронт и стал выдавать многое, не щадя особенно Злобиных.

Конон показал, что в доме у Петра Сурикова, собиралась «дума» служилых людей. Здесь были Злобины, Еремеевы и др. Все, а преимущественно – де Михаил Злобин, его сыновья Иван и Данило, да Трифон Еремеев, «подговаривали» Конона принять участие в избиении осадных людей — «вырубить всех».

Заварился розыск, где молодежь «запиралась» во всем, а старики уличали друг друга, спасая себя. На очной ставке отца с сыном М. Злобин старался «уличить» Ивана, но тот отмалчивался. Иван Злобин и его товарищи, около 30 человек, «посажены были за караул», а их отцы и старшие братья разгуливали на свободе, представляясь, или действительно состоя воеводскими, сторонниками.

[51] Тяжелыя для Дурново вести стали получаться и из Красноярскаго уезда. 31-го января посадский человек «извещал» воеводе, что в деревне Павловской и в других деревнях служилые люди Потап Балаган, В. Капкарин, И. Шудров и другие «возмущают народ, и собираются по деревням, и становятся кругами», намереваясь идти к Красноярску, чтобы «осадных людей всех вырубить», а с Дурново поступить так же, как с прежними воеводами. Из деревни Нахвальной извещали, что казачий сын Иван Илишкин уговаривает жителей присоединиться к бунтовщикам, у которых – де «такая дума есть», что если сыщик Полянской скоро не приедет в Красноярск, то они возьмут малый город приступом, а Дурново откажут от воеводства.

Словом, новый бунт готов был разразиться уже в начале 1697 г., но его остановила измена мирскому делу «отцов», выдавших воеводе своих «детей», главных вожаков новаго движения. С арестом Ивана Злобина и его 30 товарищей движение почти затихло, и Дурново стал успокоиваться. Он продолжал сидеть в малом городе, деятельно занимаясь новым и самым интересным для себя розыском — о заговоре против него «воровских людей». Розыск сопровождался всяческими насилиями над уличенными и заподозренными в заговоре. Начинавшее было улегаться волнение снова и по вине Дурново стало возростать.

VII.

До мая 1697 г. открытых вспышек недовольства на Дурново не обнаруживалось; но скрытое озлобление против него продолжало росте и все шире распространяться. Производимый им с чрезвычайною жестокостью розыск о январских событиях 1697г. захватил в свои сети почти весь Красноярск. Наряду с этим шли обычныя воеводския злоупотребления, затрогивавшия повседневную жизнь красноярцев и практиковавшияся Дурново весьма широко.

В мае 1697 г. бежали из – под караула не без содействия караульных (Дурново жестоко их наказал) все главные деятели из молодых — Иван Злобин, Матвей Еремеев и др., а также некоторые из стариков, бывший «выборный подъячий» Михаил Семенов, служилые люди Данило Потехин, Герасим Ошаров и др. Всего бежало 30 человек, направившихся в Енисейск и другия места.

[52] В июле 1697 г. часть беглецов, М. Семенов, Потехин, Ошаров и др., появились в Красноярском уезде и стали «жителей возмущать» к бунту против Дурново. Движете скоро перешло в Красноярск где во главе его стал Григорий Ермолаев, повидимому, снова избранный воровскими людьми в судьи.

Дурново на этот раз почувствовал себя в малом городе действительно осажденным. Красноярцы вспомнили совет Ф. С. Тутолмина относительно М. Башковскаго — выжить его голодом, и повторили тот же прием с Дурново: они прекратили доставку съестных припасов в малый город.

14-го августа сыщик Полянский получил в Енисейске тревожную отписку Дурново. Воевода писал, что он сидит «запершись в малом городе от воров» Григорья Ермолаева с товарищи, «слыша их воровское злое намерение — побить до смерти» воеводу и сидящих с ним «в осаде» служилых людей В. Многогрешнаго с товарищи. Последних воры преследуют за то, что «они к их воровству не пристают» и защищают воеводу. Воевода и «осадные сидельцы помирают голодною смертию», так как Красноярцы не пропускают к ним съестных припасов.

Полянский принял меры, чтобы смягчить обострившияся отношения сторон. Приехавшим в Енисейск челобитчикам он пообещал скоро прибыть в Красноярск и на месте произвести серьезный розыск о всех «неправдах» Дурново. Но Полянский вместе с тем потребовал, чтобы Красноярцы пребывали «в послушании» у воеводы и немедленно сняли тесную блокаду малаго города. Челобитчики обещали исполнить требования думнаго дьяка. С другой стороны последний посоветовал Дурново смягчить свои отношения к красноярцам. На время между враждующими наступило перемирие; Дурново продолжал сидеть попрежнему, запершись в малом городе и не допуская туда противников, но уже не голодал, как недавно, получая теперь съестные припасы. Григорий Ермолаев с товарищи зорко наблюдали за малым городом, опасаясь выпустить воеводу из рук до приезда и розыска Полянскаго. Но Полянский, занятый своими обширными, раскинувшимися по всей Сибири розысками «про воевод и про ясачных сборщиков» и других служилых людей, сидел в Енисейске, надеясь, вероятно, и отсюда управиться с Красноярцами, так мирно уступившими ему и быстро успокоившимися после внушений сыщика.

Но он ошибался: перемирие скоро окончилось, и Красноярск [53] снова начал волноваться, обманувшись в расчетах на немедленный приезд сыщика. Дурново с своей стороны забыл благоразумные советы Полянскаго на счет сдержанности и опять принялся за свою прежнюю политику розысков и всяческих злоупотреблений.

«Воры» все еще не теряли надежды на розыск Полянскаго на месте и решили пока не сходить с законной почвы самозащиты от воеводской «наглости». В это именно время (октябрь 1697 г. — февраль 1698 г.) посыпалась к Полянскому та масса челобитных на Дурново от служилых людей и инородцев, с которыми мы познакомились выше, говоря о злоупотреблениях и притеснениях этого «лихого воеводы».

Все эти челобитныя неизменно заканчиваются горячими просьбами о смене Дурново и производстве розыска над ним. Например, в одной челобитной 1697 г. служилые люди бьют челом, чтобы Полянский «принял» Красноярск от Дурново, который, «риясь на них», замышляет всех челобитчиков истребить, посылает их против «немирных иноземцев в малом числе». В другой челобитной того же года Красноярцы плачутся: «быть нам с ним (Дурново) невозможно», просят переменить его и «дать с ним суд и очныя ставки», В челобитной 1698 г. челобитчики говорят: «лутче бы нам на твоей государской службе головы свои положить, нежели бы от них лихих воевод в темницах закованными томною голодною смертью помереть!» О том же били челом служилые и ясачные татары Красноярскаго уезда, прося переменить Дурново и розыскать о его злоупотреблениях. На одной челобитной их выставлены «знамена» (вместо подписей) 68 татар.

Эти дружныя челобитныя русских и инородцев, наконец, подействовали: Полянский и Берестов решились сменить Дурново с воеводства и начать о нем розыск. 12-го февраля 1698 г. были призваны на съезжий двор Красноярские челобитчики, и им объявлен следующий указ (приводим его в извлечении):

«Красноярцы дети боярские и казаки, служилые и ясачные иноземцы, челобитчики Федька Самсонов, Матюшка Еремеев с товарищи и иноземцы Карочик Тайларов с товарищи ж! Великий государь указал вам сказать: в прошлом в 205-м и в нынешнем в 206-м годех били челом великому государю вы, а в Енисейску на съезжем дворе подали заручныя челобитныя на воеводу на Семена Дурново, а в тех ваших челобитных написано…». Далее приводятся краткия извлечения из известных уже [54] нам челобитных, при чем в «указе» сыщиков все вины Дурново излагаются с оговоркою, «будто – де» воевода, сделал то-то и то-то. За то обвинения Дурново против красноярцев сыщики иалагают с полною верою в его показания, например:

«А он Семен к великому государю… на вас красноярцов… о ваших шатостях и о непослушаньи и о бунте писал» и прислал чрез сыщиков челобитную, «что ему от тех ваших шатостей и бунтов и в государевых делах непослушаньи — в Красноярску на воеводстве никоторыми делы быть невозможно, потому что вы… сходясь на площади, и становясь кругами, и сбираясь в домы по ночам тайно, чините умыслы и думы ко всякому алому делу и к бунту»… И вы «в той своей злой мысли многих свою братью побили до смерти, а у иных домы разграбили», воеводу с самаго приезда его держите «в осаде, в малом остроге, во всякой нужде» и в страхе за жизнь. Воевода просил государя «вывести» его с семьей в Енисейск и «про ваше непослушанье и злые умыслы розыскать»…

Действительно ли Дурново просил о том, сомнительно, судя по его дальнейшим действиям; позже Дурново добился новаго возвращения на воеводство, хотя не надолго; вероятнее, это была мера, придуманная сыщиками для умиротворения Красноярска, одобренная Москвою, но вопреки желаниям самого Дурново, видевшаго здесь большую уступку бунтовщикам.

Далее «указ» продолжает: «осадные сидельцы» с воеводою, Василий Многогрешный с товарищи, били челом, обличая «те ваши шатости, и к злому делу умыслы, и сходы, и тайныя по ночам думы атаманов ваших и иных»… «И великий государь указал по тому его Семенову (Дурново) челобитью — его Семена из Красноярска взять в Енисейск, с женою и с детьми и с людьми», а город у него «принять» и «ведать» Енисейскому «письменному голове» Степану Самойлову Лисовскому. Относительно же челобитйй на красноярцев от Алексея и Мирона Башковских, от Дурново, Тутолмина, В. Многогрешнаго с товарищи и «против ваших челобитий» на воевод, государь велел «розыскать и указ учинить… думному дьяку Даниле Леонтьевичу да дьяку Даниле Берестову».

Затем «указ» распространяется по поводу назначения Лисовскаго: принявши город у Дурново, новый воевода должен отпустить его в Енисейск с семьей, со всею «рухлядью» и с «провожатыми» для охраны в пути. «Осадных сидельцев» Лисовский [55] должен распустить по домам «до приезду нашего в Красноярск и до подлиннаго розыску. А вам с ними и им с вами ни о чем ссор, и задоров, и бою, и смертных убойств отнюдь не чинить, жить смирно, и мятежей никаких, и бунтов никаких не чинить, и у Степана Лисовскаго быть во всяком послушании». Если же кто учинит Лисовскому, или сторонникам Дурново «хотя малую какую обиду и задор», тем «учинена будет смертная казнь без всякого розыску и милосердия и пощады», и не только явным виновникам, но «и тем, которые к тому делу в мысли с ними будут, или кто ведая, или слышав о том не известит» воевод…

Часть наличных челобитчиков, 10 русских и 2 — 3 инородца из «лутчих людей», оставляются в Енисейске до приезда Дурново, в качестве заложников. Остальные отпускаются, но с тем, «чтоб им С. Дурново от Красноярска до Енисейска проводить в целости», а затем – де они будут «отпущены попрежнему». Велено им также «поимать» и доставить в Енисейск к розыску бунтовщиков Евтихия Старцова и Григория Плишкина.

Этим заканчивается «указ и скаска», на обороте которых идут подписи выслушавших указ челобитчиков.

Челобитчики поговорили между собою и представили сыщикам «имянную роспись» тех товарищей своих, которые оставалась заложниками в Енисейске: это были главари последняго движения — Ф. Самсонов, М. Еремеев, И. Кузнецов, И. Мезенин и еще 6 человек менее видных деятелей.

С Лисовским отпущены в Красноярск енисейцы боярский сын Борис Серебренников ⁸), пятидесятник Ив. Москвитинов, десятник и 10 казаков. Он повез в Красноярск отписку Полянскаго и Берестова к Дурново, которая предписывала последнему сдать город Лисовскому и ехать в Енисейск.

Что Дурново оставлял воеводство вопреки своему желанию, это показывают челобитныя воеводскихъ сторонников, написанныя по внушению воеводы и полученныя сыщиками после указа 12-го февраля. Так, в марте В. Многогрешный, М. Врублевский с товарищи, всего 23 «осадных сидельца» били челом: узнали они, что по челобитьям «воровских людей» велено Дурново «переменить», а нас распустить по домам. «И мы, видя от них красноярцов всякое [56] ныне и прежнее их к себе ругательство, опасны себе смертного убойства и ночного разоренья», а потому просят — не переменять Дурново до приезда в Красноярск Полянского и «до подлинного розыску» о бунте.

О том же просит другая мартовская челобитная, поданная от имени игумена Филиппа, соборнаго протопопа Дмитрия Матвеева, боярскаго сына В. Многогрешнаго, атамана О. Кольцова и другихъ служилых людей, всего от 76 челобитчиков, т. е. от всего состава воеводской партии.

Но эти челобитныя не имели успеха, и Дурново должен был оставить Красноярск.

VIII.

«Воровские люди» торжествовали и с радостью встретили новаго воеводу С. С. Лисовскаго, котораго знали по его долголетней службе в Енисейске и считали своим сибирским, а не московским служилым человеком, хотя он был добровольным выходцем из Москвы и носил звание московскаго «жильца». Красноярцы знали, что это был человек, с которым «жить мочно». Лучшаго выбора нельзя было сделать для умиротворения взволнованнаго Красноярска. Лисовской сразу поладил с Красноярцами, и в продолжение почти полгода красноярская «шатость» совсем затихла.

18-го февраля Лисовской получил «наказную память» от Полянскаго и Берестова, на имя которых он должен был посылать «отписки», а не в Сибирский приказ, в Москву. Это означало, что назначение Лисовскаго было временное, «до государева указу», т. е. до окончания розыска сыщиков о Дурново, или до присылки из Москвы новаго воеводы. В звании также временнаго воеводскаго товарища послан с Лисовским боярский сын Борис Серебренников, раньше бывший в Енисейске подьячим, т. е. человек опытный по письменной части. Выехали они из Енисейска 21-го февраля.

В марте Лисовской писал сыщикам, что он «принял» Красноярск от С. И. Дурново, но «росписаться» с ним и «счесть» его по документам «не успел», так как Дурново торопился уехать, опасаясь от красноярцев «какова дурна». Но для будущаго «счета» по воеводству Дурново Лисовской взял с красноярских 3 подьячих, Алексея Пословина с товарищи, «скаски», где они пишут, что если при счете Дурново окажутся какие начеты, то они подьячие [57] будут его «во всяких начетных статьях очищать», а если «денег и товаров не явится, и та начтенная казна» должна быть доправлена на подьячих.

Лисовской должен был отпустить Дурново с «провожатыми», с теми енисейскими казаками, которые провожали Лисовскаго до Красноярска, с красноярскими челобитчиками на Дурново и с воеводскими «осадными сидельцами», «сколько человек пригоже». Конечно, енисейцы и воеводские сторонники отправились провожать Дурново, выехавшаго из Красноярска 1-го апреля. «А челобитчики Ф. Чанчиков с товарищи в Енисейск не поехали» и подали Лисовскому челобитную, прося освободить их от этой посылки. Лисовский переслал челобитную сыщикам.

Челобитчики (153 человека) замечают, что так как они на Дурново били челом «в обидах, и в налогах, и во всяком разорении», то им «за ним стольником С. Дурново в провожатых ехать невозможно, потому что он… риясь на нас…, писал… всякия затейныя небылыя дела», и они опасаются, что он также будет пред Полянским «затевать всякия небылыя дела» на тех челобитчиков, которые станут его провожать до Енисейска. Красноярцы отказались затем ехать в Енисейск на вызов Полянскаго. Они просили сыщиков перенести розыскныя действия в Красноярск.

Видя невозможность взять к розыску всех выдающихся бунтовщиков, сыщики послали в апреле указ Лисовскому, чтобы челобитчики на Дурново «выбрали меж себя человек двух или трех добрых людей, кому за них красноярцов против их заручного челобитья быть в очных ставках» с А. и М. Башковскими и Дурново, и прислали бы этих выборных людей в Енисейск.

Но и это требование не было исполнено Красноярцами, указывавшими, что в руках сыщиков находится слишком достаточное количество «добрых людей» — Ф. Самсонов, М. Еремеев с товарищи, всего 10 человек, вполне» пригодных для очных ставок с Дурново.

По грамоте Сибирскаго приказа велено Полянскому вернуть в Красноярск А. и М. Башковских для счета» и «росписки» по сдаче воеводства. Но Лисовской от 12-го апреля писал Полянскому, что Башковские не едут в Красноярск.

Дурново приехал в Енисейск в апреле, а его семья — в начале июля. Они прибыли на двух «дощаниках» (по р. Енисею) с богатою „рухлядью», людьми и проч. Полянский назначил [58] комиссию (дьяка Д. Берестова, «розыскных дел подьячих» Андрея Завьялова и Ивана Мишагина, енисейскаго таможеннаго голову и служилых людей) для обыска в имуществе Дурново «заповедных товаров» и «лишних животов» ⁹). Комиссия донесла Полянскому, будто ничего «заповеднаго» (чернобурых лисиц и другой ценной мягкой рухляди, табаку, ревеню и проч.) и «лишняго» сверх нормы не оказалось в воеводских животах.

Вообще, сыщики видимо благоволили к Дурново и явно направляли розыск к его оправданию. Пользуясь присутствием на розыске Дурново, сыщики оказывали такое давление на челобитчиков, что некоторые из них стали отказываться от обвинения против воеводы и переходили на его сторону. Сторонники Дурново прибыли в Енисейск почти в полном составе и обеляли воеводу всячески. Главари движения, арестованные в Енисейске, отказались от дачи показаний в виду пристрастности розыска и лишения свободы.

При таком результате розыска Дурново смело подал в июле челобитную Полянскому, где просит «отпустить» его снова на воеводство в Красноярск так как – де «никакой вины» за ним «не явилось», Федор Самсонов с товарищи «в очныя ставки со мною не пошли». Красноярцы же не прислали «выборных своей братьи», а находившиеся в Енисейске челобитчики (т. е. воеводские сторонники) «дали скаски, за руками, что на меня… ныне… и впредь не челобитчики»… На основании этого, 24-го июля 1698 г. Полянский объявил такой «указ»: «стольника Семена Иванова сына Дурново отпустить» в Красноярск на воеводство по прежнему великаго государя указу и по наказу, каков ему дан на Москве из Сибирскаго приказа.

25-го июля сыщики послали «указ» Лисовскому о «сдаче» Красноярска Дурново, о «росписке» с ним и возвращении в Енисейск.

В конце июля Дурново смело отправился в Красноярск, не предчувствуя, что на этот раз он будет там воеводствовать всего несколько часов. Об этих часах сохранились подробныя известия, представляющия значительный бытовой интерес.

[59] IX.

Весть о возвращении Дурново на воеводство быстро достигла Красноярска и вызвала взрыв негодования. К движению против воеводы примкнули все колебавшиеся доселе, или изменявшие временно «миру», или относившиеся индифферентно к его интересам. Было решено принять самыя крайния меры, чтобы не допустить Дурново на воеводство.

Дурново приплыл в Красноярск на разсвете 2-го августа 1698 г. Первым делом он отправился в приказную избу, куда потребовав тотчас старшаго подьячаго Алексея Пословина; ему и другим подьячим Дурново объявил о своем назначении на воеводство и послал за Лисовским. Тот обещал придти, но Дурново не сталь его дожидаться и отправился в собор.

Еще до прихода Пословина в приказную избу, Дурново взял из ящика в воеводском столе красноярскую «государеву печать» и «положил на себя» (надел на шею), собираясь посылать отписку Полянскому о приеме города. Это было незаконно, так как Дурново еще не «объявил» Лисовскому указа о своем назначении и не принял от него города. Но Дурново уже считал себя полноправным воеводою и, идучи в собор, отдал первое и последнее свое воеводское приказание — арестовать боярскаго сына Савватия Хлыновскаго и пристава Федоса Матвеева и посадить их «за решетку», не объявляя мотивов ареста. В соборе было отслужено по требованию Дурново торжественное молебствие.

Весть о прибытии Дурново стала распространяться по городу, и, несмотря на ранний час (»первый час дня», т. е. около 5 часов утра), Красноярцы потянулись в малый город, чтобы проверить справедливость этой вести. Когда они подходили к собору, Дурново уже выходил оттуда. Из собора Дурново отправился па воеводский двор. Дорогою столкнулся с ним казак Артем Смольянинов, который стал бранить воеводу и кричал ему, что он им ненадобен; Дурново, по словам очевидца, «ничего не говорил» на речи Смольянинова и молча шел на воеводский двор.

Когда Дурново вошел в «переднюю горницу» воеводских хором, к нему вышел С. С. Лисовский. Поздоровавшись, Лисовской удивился, увидевши у Дурново «на вороту (кафтана) государеву красноярскую печать», и спрашивал, откуда Дурново ее взял. [60] Дурново ответил, что взял ее из ящика, и вышел «из горницы, в одном полукафтанье, на переходы (галлерею), умываться». Лисовской и подьячий Пословин пошли за ним, распрашивая о государевом указе. Дурново только тут, «на переходах», вынул и отдал Лисовскому указ о сдаче города и «список» с указа. Лисовской с подошедшим подьячим К. Елисеевым прочитали указ и проверили с ним список. На последнем Лисовский росписался в приеме подлиннаго указа, который взял себе, а список отдал Дурново. Лисовский требовал действительной «росписки» по сдаче города и для этого звал Дурново в приказную избу, чтобы произвести там «счет» казны, запасов и пр. Но Дурново торопился повидаться с своими сторонниками, чувствуя себя без них не в безопасности. Воеводские приверженцы уже пришли в воеводския хоромы, но в ничтожном количестве. Собралось их «на поклон» и «по обыкности, с хлебом и с солью и с колачами», всего около 10 человек. Дурново говорил позже, что к нему приходили 2-го августа на поклон «многие жители», однако, сам же он мог перечислить только 8 лиц. Из других показаний известны еще 2 казака, участвовавшие в подношении хлеба-соли. Если сюда прибавить 2 подьячих и еще 5 — 6 служилых людей, явившихся позже, то это и была вся «партия» Дурново.

Вслед за воеводскими сторонниками к крыльцу хором подошла толпа «воровских людей» — около 50 человек. Кроме русских служилых людей, здесь были и служилые татары, с их предводителем Карочаном Тайларовым.

Толпа шумела, вызывала Дурново и кричала, что «отказывает ему от воеводства». Дурново не вышел. Тогда Чанчиков, Смольянинов, В. Торгошин и другие вошли в переднюю горницу, куда явился и Дурново. Депутация заявила ему «отказ от воеводства». Находившиеся тут же воеводские сторонники подьячие А. Пословин и К. Елисеев, пятидесятник И. Сиротинин и др. заставили Чанчикова с товарищи оставить хоромы. Те ушли, браня всячески Дурново, чем особенно выделялся А. Смольянинов. В «передних сенях» их встретила толпа единомышленников, набившихся со двора. Они вызвали в сени Лисовскаго и потребовали, чтобы он Дурново «в государевых хоромах отнюдь не держал и выслал вон». Лисовской ничего им не обещал, но уговорил толпу оставить воеводския хоромы и двор. Толпа послушалась и ушла.

[61] X.

В большом городе и на площади составился «воровской круг», более чем из 300 человек. Как и во всех событиях этого дня (2-го августа), во главе круга находились служилые люди Федор Чанчиков, Иван Мезенин, Афанасий Шалков. Артем Смольянинов, Андрей Путимцов, Яков Потехин, Герасим Ошаров, Петр Суриков, Данило Старцов, Иван Юшков и другие рядовые деятели прежних бунтов и последней шатости при Дурново.

Всенародная «дума» красноярцев на площади продолжалась более часа и порешила употребить силу против Дурново, если он добро­вольно не оставит города. Поставивши у Спасской башни караул в 30 человек и направивши большинство толпы к собору, с приказом дожидаться его там, Федор Чанчиков с ближайшими товарищами и с частью толпы отправился в малый город, к воеводскому двору.

Здесь они вызвали Лисовскаго, и снова стали требовать удаления Дурново из города, говоря: «нам на воеводство Семена Дурново не надобно!». Лисовский обещал переговорить с Дурново и для этого отправился в «мыльню», где тот отдыхал после обеда. Около 4-х часов дня толпа подошла к бане и заявила вышедшему к ней Дурново, чтобы он уезжал, что до воеводства его не допустят. Никаких резонов от Дурново бунтовщики не принимали, и после взаимных упреков и утверждений со стороны Дурново, что он должен исполнить государев указ, Дурново ушел обратно в мыльню, куда часть бунтовщиков ворвалась за ним. Дурново стал на них кричать и бранить их. Он лежал на постели «в одном кафтане исподнем». Вдруг на него бросились Мезенин и Шалков, «с постели сдернули за ногу, и били под бока, и за волосы драли». Лисовский «унимал и прочь отталкивал, но они и его стали бить». Затем, Дурново вытащили на двор, толпа подхватила его, била по щекам, за волосы драла, издевалась всячески. Лисовский несколько раз бросался в толпу и пробовал «отнимать» Дурново, но его выталкивали вон и не слушали никаких усовещиваний. С воеводскаго двора повели Дурново к собору, где находились остальные Красноярцы, сильно волновавшиеся в ожидании вестей.

Немедленно устроили подле собора «воровской круг» и стали обсуждать, что делать с Дурново? Толковали «с четверть часа» и почти  единогласно решили прибегнуть к старинному приему — [62] «посадить в воду» Дурново, т. е. утопить. Это решение объявили Дурново, «поставя во многонародный свой воровской круг», при чем снова били его. В это время «прибежал» к собору Лисовский и стал отнимать Дурново, но Чанчиков с товарищи «его Семена у него Степана из рук выхватили» и повели дальше, направляясь из малаго города к р. Енисею.

Лисовский шел следом за ними и все время уговаривал толпу отпустить Дурново. Уговаривания Лисовскаго начинали действовать на более благоразумных из толпы. Под их влиянием толпа, пройдя Спасскими воротами в «большой город», остановилась здесь на торговой площади и снова составила «круг», чтобы еще раз обсудить дело.

Пока часть толпы разсуждала и «думала», более рьяные продолжали бить Дурново и издеваться над ним, били палкою, таскали за волосы и проч. Затем повели его к Енисею, при чем все еще раздавались голоса, требовавшие казни. Но на реке убеждения Лисовскаго взяли верх: решено было посадить Дурново в лодку и отправить вон. Среди ругательств, а частью и ударов озверевшей толпы, избитаго Дурново втолкнули в лодку. Многие из толпы стали бросать туда «каменьем, для того чтоб тое лодку угрузить и его Семена утопить». Тогда несколько сторонников Дурново и четверо его слуг вскочили с плота в лодку, стали выбрасывать камни в воду и готовились отчалить. Вслед за ними вскочил в лодку и Лисовский, решившийся не оставлять Дурново, пока он не выйдет из опасности. Толпа стала требовать, чтобы Лисовский вышел из лодки, что они его из Красноярска «не отпустят, для того, что быть ему Степану у них вместо воеводы по прежнему». Несколько рук протянулось, чтобы выхватить Лисовскаго из лодки, но он отбивался и кричал: «разве – де вы меня связана в город поведете!» Тогда Чанчиков с товарищи, «ухватя С. Лисовского за рукав, из лодки выдернули вон на берег, а С. Дурново в лодке (с его 9 спутниками) от плота отпихнули прочь на реку».

Благодаря этому эпизоду с Лисовским Дурново спасся; лодка поплыла прочь от города, только толпа на берегу продолжала несколько времени осыпать лодку камнями.

XI.

Во все время, пока Дурново водили по городу, Красноярская «государева печать» красовалась у него на вороту кафтана и была [63] увезена им в Енисейск. Толпа в минуты буйства не обратила внимания на печать. Но Лисовский отлично заметил увоз печати Дурново и был поставлен этим обстоятельством в затруднительное положение. Фактически он остался воеводою, но без печати не мог в действительности воеводствовать, не мог, например, послать отписку в Москву, не мог скреплять разных других актов и пр. На берегу Енисея, когда лодка с Дурново еще была в виду толпы, некоторые из служилых людей спохватились о государевой печати и спросили Лисовскаго: у него она или у Дурново? Лисовской побоялся сказать правду, опасаясь за жизнь Дурново, если Красноярцы вздумают его догонять. Он ответил, что печать у него. Вернувшись на воеводский двор, Лисовский послал за старшим подьячим Пословиным и сообщил ему, что Дурново увез с собою государеву печать. Они порешили между собой, что на другой день Пословин поедет в Енисейск за печатью, с казаками И. Иконниковым и Е. Крестешниковым. Лисовской послал с подьячим свою отписку Полянскому, хотя и не мог запечатать ее государевою печатью. Он ожидал от Полянскаго разъяснений, остается ли в Красноярске в качестве воеводы, или должен сдать кому город?

Между тем, в городе власть ускользала от Лисовскаго и переходила в руки возбужденной толпы. Ночью О. Чанчиков с товарищи поставили по городу несколько караулов. Лисовский требовал, чтобы караулы эти были сняты, но Чанчиков не послушался и продолжал разставлять караулы. На другой день были разговоры, что напрасно С. Дурново отпустили живым, что следовало его убить. Но в следующие дни волнение улеглось, безполезные караулы были сняты, и Красноярцы подчинились Лисовскому.

Пословин выехал 3-го августа и приплыл в Енисейск 5-го августа. Дурново был уже там, на несколько часов раньше Пословина. Плавание его прошло благополучно, и сам он успел несколько оправиться от нанесенных побоев. Все прибывшие немедленно допрошены Полянским и Берестовым, которые были поражены явным бунтом красноярцев.

Дурново, не желая сознаться, что Красноярцы прогнали его единственно за его прежние грехи перед ними, сделал попытку взвалить вину изгнания на Лисовскаго и представил дело так, будто Лисовский не хотел отдавать ему воеводства, «стакался» с » [64] воровскими людьми» и с их помощью изгнал Дурново из Красноярска. Но сыщики, хотя явно благоволившие к Дурново, не дали полной веры доносу его на Лисовскаго, имея массу показаний сторонников Дурново в пользу Лисовскаго. Теперь Дурново перестал добиваться новой посылки на воеводство и поспешил уехать в Москву, под предлогом болезни, не дожидаясь окончания розыска Полянскаго по всем возбужденным Дурново делам. 10-го августа Дурново подал Полянскому челобитную об отпуске в Москву, с семьей, о выдаче «проезжаго письма» и «подорожной». 18-го августа Полянской приказал отпустить Дурново и дать подорожную на 15 подвод. 17-го августа Д. Берестов, трое «розыскных дел подьячих» (Иван Пермяков, Трифон Семенов и Василий Плохой) и др. вновь осмотрели «животы» Дурново и снова не нашли в них ничего «заповеднаго» и «лишняго». В конце августа Дурново уехал в Москву.

13-го августа Полянской послал указ приказному человеку Рыбнаго острожка, московскому дворянину Якову Афанасьевичу Бейтону (Бейтонову, Байтону), сыну известнаго Албазинскаго воеводы, о немедленном приезде в Енисейск «для государева дела». Он скоро прибыл и 22-го августа получил «наказную память» о приеме Красноярска у С. С. Лисовскаго и о «росписке» с ним по воеводству. В тот же день Бейтон выехал, с 3 провожатыми, нарочно данными «для обережи в дороге Красноярской государевой печати», отобранной Полянским у Дурново и теперь переданной Бейтону; Пословину сыщик не отдал печати.

Кроме обычных статей по приему города, наказ Бейтону заключал еще специальныя статьи относительно Лисовскаго. Так, Бейтон должен допросить его: почему он «не отдал» города Дурново в его последний приезд, 2-го августа? Почему Лисовской не высылает к сыщикам Ф. Чанчикова, В. Саламатова, Б. Старцова и др. красноярских «воров»? Почему он не исполняет приказа сыщиков, чтобы боярский сын Тит Саламатов и пятидесятник Ларион Потылицын были низведены в рядовые казаки за их «воровство» и чтобы их «по очередям ставить на караулы»? По всем этим вопросам Бейтон должен розыскать, также и о продаже пива на воеводском дворе человеком Лисовскаго Осипом Захаровым.

22-го же августа Полянский послал указ Лисовскому о сдаче [65] города Бейтону, при чем сделана была, очевидно под влиянием наветов Дурново, следующая оговорка: «а будет ты Якову Бейтонову города и острога — по приезду его вскоре не отдашь…, и соединясь с ворами и бунтовщиками с Федькою Чанчиковым с товарищи буде также учинишь (?), как и над С. Дурным (sic) учинили, или в какую росправу меж Красноярцы за сим великого государя указом вступишь, и учнешь в приказную избу ходить, и дела самовольно делать, и за то тебе Степану от великаго государя быть в смертной казни безо всякого милосердия и пощады»…

Мы знаем, что С. Лисовский и раньше не был «в соединении с ворами», и теперь не думал противиться государеву указу, т. е. указу московских сыщиков. Но Красноярцы думали иначе и захотели силою удержать Лисовскаго, который был «люб» им, как воевода «доброй». О приеме, устроенном ими Бейтону, последний сообщил Полянскому в отписке, полученной сыщиком в начале сентября. Приехал он в Красноярск 28-го августа. На торговой площади встретила его многолюдная толпа красноярцев, задержала Бейтона и «долгое время» не пропускала в малой город; слышались голоса, что другого воеводы, кроме Лисовскаго, Красноярцы не желают. Когда Бейтон показал толпе привезенную им государеву печать и стал говорить, что эту печать увез Дурново, а ныне он прислан с тою великого государя печатью в Красноярск и велено ему быть на месте Лисовскаго «до указу великаго государя», то в ответ послышались крики толпы, что ей «государева печать на городе не надобна», что прислал Бейтона «вор Полянский», на котораго они будут бить челом в Москве и проч.

Однако, в конце концов, Бейтон пробрался в малый город и поселился на воеводском дворе. На другой день, вместе с Лисовским он отправился в приказную избу, чтобы «принять» город. Туда же явились Смольянинов с товарищи и начали Бейтона «высылать из приказной избы», угрожая, что если он «из приказу честью не выйдет», то поступят с ним так же, как с Дурново. После долгих и грубых возражений вошедших в приказную избу казаков, Лисовский успел их, однако, выпроводить, и сдал Бейтону город. В первой отписке Полянскому Бейтон сообщал, что он живет в великом береженьи от «воров», но, поводимому, это была последняя вспышка красноярской «шатости», по крайней мере в других отписках Бейтон уже не упоминает о своем [66] «великом опасении». Очевидно, Лисовскому удалось смирить красноярцев и подчинить их новому воеводе.

Бейтон скоро прислал Полянскому «распросныя речи» Лисовскаго о событиях 2-го августа, совершенно и доказательно отвергавшия ложные оговоры Дурново. Относительно присылки «воров» в Енисейск Лисовский замечает, что Федора Чанчикова и некоторых других он уже отослал, а остальных не мог выслать: одни находятся в разных служебных посылках, другие выехали из города и где-то скрываются.

16-го сентября Лисовский прибыл в Енисейск и тотчас был допрошен сыщиками на «съезжем дворе». И этот допрос, как и все показания свидетелей, был в пользу Лисовскаго. Но сыщикам, явно не благоволившим к нему, нужен был хотя какой-нибудь предлог, чтобы оставить Лисовскаго в подозрении: за неимением лучшаго, они привязались к доносу Дурново на одного из людей Лисовскаго; хотя и это дело сыщикам пришлось скоро прекратить, однако к Лисовскому они продолжали относиться неблагосклонно. В феврале 1699 г. Лисовский подал сыщикам челобитную об отпуске на его прежний (до Красноярска) «приказ» в Братской острог, при чем жалуется, что с 28-го августа «в Енисейску я задержан и живу многое время, дела никакого за собою я не ведаю».

В обширной «выписи» (справке) съезжаго двора по челобитной Лисовскаго приведено между прочим извлечение из отписки Бейтона Полянскому, что при «счете» Степана Лисовскаго по воеводству «великого государя казны никакой в начете на него Степана неявилось». Замечена только неправильная выдача жалованья на 205 год одному умершему и двум служилым людям, «тюремным сидельцам», всего на 27 руб. 13 алтын 2 деньги. Но Лисовский объяснил, что это жалованье выдано семьям тех служилых людей, «по словесному челобитью жен их и детей», одной семье «на поминовение», а двум семьям тюремных сидельцев потому, что их братья и дети отбывают за них государеву службу «на стенных и на отъезжих караулах».

«Выпись» съезжаго двора не могла не сознаться и в том, что никакого «челобитья от красноярцов на Степана Лисовского ни от кого ни в чем нет».

Несмотря на все эти благоприятныя для Лисовскаго данныя, сыщики нашли явно недобросовестный предлог задержать его в [67] Енисейске еще на некоторое время. В приговоре от 12-го февраля Полянскаго и Берестова читаем: «Енисейского письменного голову Степана Лисовского отослать в приказную избу, с памятью, для того, что в отписке из Красноярска Якова Бейтонова, ноября 26-го числа нынешняго 207 года, написано, что о пивной продаже Степанова человека Лисовскаго Оськи Захарова ноября по 16-е число Красноярцы допрашиваны 56 человек, а ноября с 16-го числа Красноярцы в приказную избу к допросу нейдут. А будет С. Лисовской по Красноярским делам и по сыску Я. Бейтонова в каких делах впредь на съезжой двор понадобится, и о нем Степане великого государя указ в приказную избу прислан будет», т. е. к Енисейскому воеводе, к ведомству котораго принадлежал Лисовской.

Но сыщики отлично знали, что кроме ноябрьскаго сыска Бейтона о Захарове (о 56-ти свидетелях), был уже получен от него и январский сыск, закончивший розыск и давший показания 82 свидетелей, в дополнение к прежним 56 показаниям. Придирка к Лисовскому была явная и слишком недобросовестная. Но Лисовскому пришлось подчиниться этому незаконному приговору.

XII.

В 1699 г. продолжался розыск Полянскаго и Берестова о Красноярской «шатости». Розыск не давал никаких осязательных результатов, так как большинство «воров» добровольно не ехали в Енисейск, а Бейтон не имел сил выслать их к сыщикам. Последние решили перенести розыскную деятельность в самый Красноярск, куда и отправились в конце лета.

В одной из своих отписок царю ¹⁰) Полянский рассказывает, как встретили его Красноярцы. Сыщики плыли в «дощанике» по р. Енисею. За 40 верст до Красноярска встретили их на реке Красноярцы, с известным деятелем последняго бунта Артемом Смольяниновым во главе. Красноярцы остановили дощаник и говорили сыщикам «с невежеством, с криком и с шумом, что они нас, холопей , твоих, в Красноярск не пропустят, и послушны ни в чем не будут, и в розыск себя никого не дадут». Сила оказалась на стороне красноярцев, и они «пять дней держали» здесь сыщиков. Затем обе стороны пошли на какой-то [68] компромисс (Полянский не объясняет), и Смольянинов с товарищи пропустили наконец сыщиков в Красноярск.

Но в здесь Полянский с Берестовым должны были скоро прервать свой розыск о красноярских бунтах, так как их розыскная деятельность была прекращена вследствие возбужденных против них обвинений в злоупотреблениях по их многочисленным сибирским сыскам ¹¹). Енисейский воевода Б. Д. Глебов начал розыск о «воровстве» самих сыщиков, розыскивавших про сибирских «воров».

Повидимому, дело о Красноярском бунте было предано воле Божией. Красноярск успокоился и мирно принял в 1700 г. присланных из Москвы новых воевод, сменивших Я. А. Бейтона: это были Петр Савич и сын его Федор Мусины-Пушкины. Отец уже был известен красноярцам: он воеводствовал у них как раз перед Башковскими (в 1692 — 1693 гг.) и оставил по себе добрую память. Именно потому Москва вновь послала его в Красноярск надеясь, что он умиротворит красноярцев окончательно. Это и сбылось: Мусины-Пушкины воеводствовали в Красноярске много лет, напр., мы встречаем их там в 1705 г. ¹²).

Красноярская «шатость» 1695 — 1698 гг. не прошла безследно для Сибири, с интересом следившей за борьбою «воровских людей» с воеводами. Есть доказательства, что многие сибирские города были в деятельных сношениях с красноярскими бунтовщиками. Строились какие-то общие планы действий, намечалась отдаленная цель, развивалась солидарность интересов. Красноярск обронил какую-то новую мысль, над которою «думали» и другие сибирские города.

В «наказной памяти» Полянскаго Я. А. Бейтону, от 22-го августа 1698 г. ¹³), находим между прочим такую «статью»: Бейтон должен допросить С. С. Лисовскаго, почему он не исполняет приказа сыщиков — отыскать в Красноярске тех «иркутчан, которые живут в домах у воров и бунтовщиков, укрываючись тайно, в городе у Мишки Иконникова — Лучка Микифоров, да в селе Ясаулове у Федьки Чанчикова (живут) переходя два человека»… Этих 3-х иркутчан велено допросить: «для чего они из [69] Иркутска в Красноярск пришли и живут в ухоронках, тайно»? Затем, «оковать и за караулом прислать» в Енисейск.

Если вспомним, что О. Чанчиков играл руководящую роль в последнем бунте против Дурново, то станет очевидным, что пребывание у него 2-х иркутчан не было случайностью и говорит именно о существовании каких-то сношений между Красноярском и Иркутском, сделавшихся известными и сыщикам. Бейтон не нашел ни Луки Микифорова, ни остальных иркутчан: Красноярцы скрыли их от поисков воеводы.

Что в Иркутске действительно шло какое-то брожение в связи с красноярскою шатостью, об этом говорит розыскное дело Полянскаго и Берестова, производившееся в 1698 — 1699 гг., о ссыльном человеке из крестьян Юрьевца-Повольскаго Терентье Копытове ¹⁴). Копытов обвинялся в каких-то сношениях с красноярскими «воровскими людьми» и состоял в переписке с некоторыми иркутскими служилыми людьми. Сыщикам была доставлена «грамотка» Копытова, посланная в 1698 г. из Илимскаго острога в Енисейск, к находившемуся там иркутскому казаку Титу Евсевьеву. Копытов спрашивал между прочим в «грамотке» Евсевьева о красноярских воровских людях: «что у них чинится? и крепко ли они в деле стоят»? Именно за эту фразу Копытова сослали в Туруханск.

Одновременно с Красноярскою шатостью происходили ¹⁵) в 1695 — 1696 гг. «бунтовские замыслы и мятеж» служилых людей Селенгинскаго, Удинскаго, Кабанскаго и других острогов Иркутскаго уезда против приказных людей этих острогов — Андрея Бейтона (брата Якова) и др. У бунтовщиков был между прочим замысел идти в Иркутск и овладеть им. Розыск об этой шатости производил на месте, в 1697 — 1698 гг., Иркутский боярский сын Андрей Москвитинов с товарищи, передавший затем свой розыск московским сыщикам Полянскому и Берестову.

Дальнейшее изучение документов Сибирскаго приказа, вероятно, раскроет новыя данныя как о Красноярской шатости 1695 — 1698 гг. так и о вызванном ею брожении в других местах Сибири.

Примечания

¹) См. мое «Обозр. Сибир. Приказа», I, 193 — 195 и мои же очерки „Бунт и побег на Амур воровск. полка М. Сорокина» (Русская Старина, 1896, № 1) и «Нерчин. заговор» (ibid., № 10).

²) Краткия сведения о нем см. в «Летоп. занятий Археогр. ком.», II, 69 и в «Памятник. сиб. ист. XVIII века», I, 38.

³) Столбцы 366, 1286, 1291, 1417, 1418, 1569. — Всего более материалов о бунте дают столбцы 366 и 1288. — Краткое обозрение дела о Красноярском бунте см. в главе XXVI III части «Обозрения столбцов и книг Сибирскаго Приказа».

⁴) См. об этом грандиозном «сыске» конца XVII века (неизвестном литературе) в главе XXVI III части «Обозрения Сибир. Приказа».

⁵) Известен своим доносом на патриарха Никона (см. Соловьев, Ш, 818).

⁶) См. напр. в столбце 1288 обширную челобитную казака Семена Надежина, избитаго тогда и ограбленнаго бунтовщиками Васильем Обуховым, Игнатом Ендоуровым, Иваном Скобелиным и др.

⁷) См. напр., мой очерк «Якутский розыск о розни боярских детей и казаков» в Русской Старине, 1897, № 8, стр. 375 — 392.

⁸) Довольно известный служилый человек из подьячих — см. «Обозрение Сибирскаго Приказа», I, 67, 68, 75 и др., II, 71.

⁹) Как известно, сибирским воеводам дозволялось ввозить и вывозить из Сибири «животы» только на 800 р., а остальные — «лишние» – конфисковались в государеву казну, равно как и все «заповедные товары».

¹⁰) Сибирскаго приказа столбец № 1417.

¹¹) См. XXVI главу в III части «Обозрения столбцов и книг Сибирскаго приказа».

¹²) Ibid., ч. I, с. 249.

¹³) Сибирскаго приказа столбец № 366.

¹⁴) Столбец № 1418.

¹⁵) Столбцы №6 1367, 1667, 1697.

Библиографическое описание:

ЖУРНАЛ МИНИСТЕРСТВА НАРОДНАГО ПРОСВЕЩЕНИЯ. ЧАСТЬ CCCXXXV (№ 5), ОТД. 2. С.-ПЕТЕРБУРГ. 1901г.

Сетевая версия – В. Трухин, 2008

Летом 1696 г. Красноярцы узнали, что к ним едет из Москвы назначенный царем новый воевода стольник Семен Иванович Дурново, которому вместе с тем поручено произвести розыск о злоупотреблениях Алексея и Мирона Башковских и о красноярской «шатости». По слухам, шедшим из Москвы, Дурново был человеком суровым, даже жестоким, способным черезчур строго обойтись с Красноярцами, отбившимися в последнее время от воеводских рук.

Эти слухи произвели большое смущение в Красноярске. Как ни извольничались Красноярцы, большинство их не покидала мысль о своей «великой вине» пред государем, и только у меньшинства бродили мечты о возможности устроиться самостоятельно навсегда. Большинство же мечтало об одном — об избавлении от «лихих воевод» и верило в возможность существования воевод, с которыми «жить мочно». На свои бунты оно смотрело как на протесты против воеводских насилий и разорения, и как на урок зарвавшимся воеводам. Если это умеренное большинство легко отнеслось к назначенному из Тобольска Тутолмину и не признало его воеводою, то оно не могло не признать Дурново, назначеннаго царем. Оно надеялось, что новый воевода произведет розыск по справедливости и снисходительно отнесется к разгоравшимся среди красноярцев страстям. Большинство решилось подчиниться Дурново, предпочитая худой мир доброй ссоре. Неопределенное положение тяготило их и заставляло стремиться к какому бы то ни было концу. Крайние возставали против такого решения, советуя продолжать борьбу с воеводами и дальше, но умеренное большинство взяло верх. В [38] ожидании и предстоящаго розыска Красноярцы начали заметать свои следы недавней шатости, отворачивались от своих выборных судей, перестали признавать их власть.

Среди партии крайних начались раздоры, интриги, появились изменники мирскому делу. Григорий Ермолаев был смещен с судейства еще в апреле и с тех пор отстал от мирского дела. Во главе его стоял Михаил Злобин; при Дурново он совсем изменил миру и перешел на воеводскую сторону. Понятно, что при таком руководителе мирское дело заглохло, и ко времени приезда Дурново судьи как-то незаметно стушевались и волею-неволею выпустили власть из своих рук.

Первые шаги воеводы Дурново были тонко расчитаны и произвели надлежащее впечатление на красноярцев. В город, объятый мятежам и упразднивший воеводскую власть, Дурново смело вступил с небольшою кучкою своей свиты и собственных людей, совершенно игнорируя красноярцев и не вступая ни в какие переговоры с ними. 20-го августа он вошел в «малый город», где сидел в осаде Мирон Башковский с своими «осадными сидельцами». Последним Дурново велел тотчас разойтись по домам, обнадеживая, что «воры» их не тронут. Но как только воеводские сторонники вышли из крепости и стали группами расходиться по городу, по своим домам, партия крайних стала их обезоруживать и бить. Впрочем, это была уже последняя вспышка улегавшейся шатости, остановленная умеренным большинством, открыто ставшим на сторону Дурново. Последний не обратил внимание на эту вспышку и даже не стал удерживать в городе тех осадных сидельцев, которые из страха начали выезжать в Енисейск и другия места.

От М. Башковскаго он «принял» город, но по документам его «не считал», так как Мирон торопился уехать в Енисейск, «убоясь от красноярцев себе смертного убойства». Мирон выехал из Красноярска ночью. Позже Дурново спохватился, что он нарушил здесь первое предписание «воеводскаго наказа» — не отпускать стараго воеводу, не «росписавшись» с ним. Дурново стал вызывать М. Башковскаго «для счету» чрез Еннсейскаго воеводу Михаила Римскаго-Корсакова. Но Мирон отказался вернуться в Красноярск, где снова начались тогда волнения.

Затем, Дурново допустил и другое отступление от обычной воеводской практики: обычнаго при вступлении на воеводство [39] «смотру служилым людям не было и милостиваго государского жалованнаго слова к ним не было». Очевидно, не было и того, что всегда следовало за смотром — раздачи казеннаго вина. Служилые и ясачные татары также жаловались потом, что и им воевода не сделал смотра и не передал «жалованнаго слова».

Так Дурново вступил на воеводство. Через несколько месяцев уже посыпались в Москву и к сыщику думному дьяку Д. Л. Полянскому челобитныя на Дурново, начавшаго свои гонения на противников Алексея я Мирона Башковских. Вместо снисходительнаго отношения к «воровским людям», подвигнутым на «воровство» воеводскими злоупотреблениями, вместо безпристрастнаго разбора их жалоб на воевод, началось повальное гонение на правых и виноватых, и явное стремление обелить «лихих воевод». К их числу Красноярцы скоро причислили и Дурново, не съумевшаго воспользоваться наступившим пред его приездом затишьем и думавшаго удержать народ в повиновении силою и угрозами. Красноярский «мир» опять стал бурлить и втягиваться в борьбу с новым воеводою. Общее недовольство воеводою снова объединило и крайних, и отчасти прежних умеренных.

Действительно суровый и жесткий воевода на каждом шагу подливал масла в огонь своими злоупотреблениями. Первая челобитная на Дурново послана летом 1697 г., как только в Красноярске узнали о приезде в Сибирь московских сыщиков Полянскаго и Берестова. На встречу им, в Кецкой острог, выехали с челобитными боярский сын Иван Злобин (сын атамана Михаила Злобина, бывшаго судьи) и служилый татарин Кочка Торомов, оба с товарищами. Злобин привез челобитную от служилых русских людей, Торомов от служилых и ясачных татар. Обе эти челобитныя не сохранились, но уцелела третья челобитная, полученная Полянским 18-го октября 1697 г.

Она доставлена боярским сыном Федором Самсоновым с товарищи и подана от имени 16 служилых людей. Они жалуются на своего «разорителя» Дурново, который с самаго приезда, «дружа и норовя стольникам А. и М. Башковским», начал преследовать челобитчиков на этих воевод, вымучивая у них «угрозами и побоями» разныя «вымышленныя сказки и составыыя челобитныя» в пользу Башковских.

От «всяких страстей и гонения и нападок» воеводы многие служилые люди и татары «разбежались» из Красноярска. Другие [40] бросились с челобитьями к Полянскому, но тот отослал их обратно в Красноярск, в виду ожвдавшагося нападения «неприятельских воинских людей» (зарубежных киргизов и калмыков).

Дурново узнал об этом челобитье на него и начал недовольных «изгонять и разорять пуще прежняго»: велел «ссыльным людям», с которыми вступил в союз подобно Башковским, «хватать» челобитчиков и «батоги бил многих до полусмерти» Ссыльные люди неистовствовали с восводскаго разрешения: они врывались в дома челобитчиков «с бердыши и оружьем», били их, увечили, «по избам и по клетям» шарили.

В феврале тот же О. Самсонов и другой боярский сын Матвей Еремеев (брат прежняго выборнаго судьи Трифона Еремеева) подали Полянскому новую челобитную на «гонителя и разорителя» Дурново. Челобитье шло уже от 31 человека. Челобитчики жалуются, что воевода начал сильно их «теснить — в тюрьму и за караулы безвинно сажать, и в оковы ножные и в ручные железа назад руки заковывать, и мучить, и своими руками бить», как например, избил собственноручно коннаго казака Алексея Смольянянова, которого свезли с воеводскаго двора «убитаго до смерти». Вообще, вместе с «присыльнымн людьми» Дурново «многих людей переувечил — головы испроломил палками» и т. п. По словам челобитных, Дурново «научал» ссыльных людей возбуждать против «градских и уездных людей» многие «иски непомерные», от которых ответчики «откупалися многими посулы» и терпели «многое разорение».

Вообще, Дурново всячески привлекал к себе ссыльных людей, пользуясь для этого разными незаконными мерами, в ущерб интересам коренных красноярцев. Так, жалованье за прошлые три года (из присланной «денежной и товарной казны») воевода выдавал служилым людям «не в ровенстве — иному много, а иному мало, а иным ничего не дал». А между тем, из той же казны — жаловались челобитчики — «из наших окладов», он дает «жалованье присыльным людям, которые присланы в посад и в пашню», а не на службу. Совершая это незаконное дело, воевода идет дальше — тратит на тех же ссыльных людей доходы кружечнаго двора и таможни. Точно также он злоупотребляет, когда бережет для своих сторонников, ссыльных людей, хлебные запасы, собранные с «Красноярской пахоты», которые следовало раздать в хлебное [41] жалованье «безпахотным» служилым людям, а они не получали его «ни по единой пяди».

Челобитчики обвиняют Дурново в прямом взяточничестве: так, с атамана пеших казаков Федора Кольцова, посланнаго в 1697 г. для ясачнаго сбора в Канской острог, с 20 казаками, воевода взял «посулу» из их жалованья 40 руб. Такую же сумму он взял из жалованья 40 «годовальщиков», посланных на годовую службу в Верхний Караульный острог. Последним он не дал ни пороха, ни свинцу, а когда они стали бить о том челом, воевода велел «бить батоги на смерть» челобитчика казака И. Трофимова, который от того боя долго лежал больным.

Дурново нашел поддержку в присланном из Енисейска для розыска боярском сыне Якове Елагине, «соединяся» с которым «вымучивал» показания в пользу Башковских и проч.

Главные руководители прежних бунтов не были, конечно, оставлены Дурново в покое. Из челобитной Трифона Еремеева — бывшаго судьи (после изгнания Алексея Башковскаго), поданной Полянскому, узнаем, что Дурново «почал изгонять и разорять» Еремеева за участие его в челобитьях служилых людей на Башковских, которым Дурново «во всем дружит и норовит, для того, чтобы их во всем оправить, а Красноярских служилых людей обвинить»… Воевода требовал от челобитчика разных обвинительных «сказок» против служилых людей, а когда тот не дал их, стал «мучить за караулом по многия времена»: 6 недель лежал он «в немочи» в городе, а воевода не отпускал его в деревню и «все вымучивал скаски и хотел пытать неведомо за что». Когда Енисейский воевода М. И. Римский-Корсаков прислал в Красноярск для розыска боярскаго сына Я. Елагина, Дурново «соединяся с ним» усилил гонения на служилых людей и «вымучил» нужную ему сказку у Еремеева. Он просит не верить этой сказке, как и другим «намученным и составным и вымышленным скаскам», добытым Дурново у служилых людей. Еремеев был человек грамотный — сам «руку приложил» к своей челобитной.

О том же били челом атаман конных казаков Михаил Злобин (судья второго выбора, при М. Башковском) и боярский сын Конон Самсонов (деятель перваго бунта, при А. Башковском). И у них Дурново «вымучил», держа под караулом, ложныя «скаски» в пользу Башковских, и они просят «не верить» тем сказкам.

[42] Из двух других челобитных узнаем, что все челобитчики были схвачены по приказу Дурново и «скованные» отправлены в Енисейск где воевода М. И. Римской-Корсаков посадил их в тюрьму и «морил томною голодною смертью напрасно», а за что — они «не ведают и сидят безвинно»…

Дурново был обвинен в прямом убийстве коннаго казака Алексея Смольянинова, одного из деятелей Красноярских бунтов. Брат его Артем заявил Полянскому, что во время убийства не был в Красноярске, ездил в Москву с ясачною казною, но вернувшись слышал от многих товарищей, что Алексей убит воеводою Дурново собственноручно. Свидетелей убийства не было, или вернее они были, но уклонились от показаний, опасаясь мести Дурново. Во всяком случае очевидцы показали, что Алексей «объявился на воеводском дворе мертв». Дурново не отвергал этого, но объяснял, будто Алексей «умре скоропостижною смертью». Некоторые свидетели воеводы видели Алексея на воеводском дворе «в санях мертвого», а подле стоял соборной поп Семен и Красноярцы, говорившие будто Алексей «опился вина и поп Семен мазал его дехтем» (sic). Но на розыске поп Семен (перешедший в это время в Еннсейск) заявил, что в воскресенье на масляной неделе 1697 г. приходил к Дурново «прощаться» (перед постом) и увидел на воеводском дворе Алексея уже мертвым, при чем заметил на нем «битыя места».

Розыск Полянскаго, явно благоволившаго Дурново, не раскрыл всех обстоятельств этого темнаго дела, да и не стремился к тому. Во всяком случае, даже этот пристрастный розыск не мог скрыть того обстоятельства, что А. Смольянинов умер на воеводском дворе с знаками побоев.

Видя такой оборот розыска, брат убитаго Артемий уехал из Енисейска «до вершенья» дела, им поднятаго. Долго он где-то скрывался от преследований Дурново, а в январе 1698 г. вернулся в Красноярск и тотчас же пострадал от воеводы. Артемий жалуется в своей челобитной: «приходили на домишко ко мне. в 6-м часу ночи, присыльные люди Савостька Хлыновской с товарищи, и били меня на смерть, и разорили меня без остатку». Он подал свою челобитную случившемуся в Красноярске Енисейскому боярскому сыну Григорью Троцкому, для передачи сыщику Полянскому, в Енисейске.

Посыпались на Дурново челобитныя и от угнетенных им [43] инородцев. Представитель служилых и ясачных татар 5 улусов «всей Качинской землицы» Корочан Тайларов с товарищи жаловались на многия притеснения от Дурново, вызванныя прежними челобитьями татар на Башковских. Так, в 1697 г. Дурново «поставил заставу в тайге на Ботойской вершине» из 7 казаков, которые не пускали ясачных татар «в тайгу на соболиные промыслы». Двое татар рискнули пробраться в тайгу за соболями, но вернуться назад в свои юрты не посмели — «забрели в тайгу и замерли».

В декабре того же года татары приехали в Красноярск вносить ясак, при чем Дурново «отметывал прочь» таких соболей, которых прежние воеводы принимали. Был обычай, что после приема ясака воевода угощал инородцев государевым вином и обедом. Но Дурново, жалуются татары, «нас государскою милостью не обнадежил — не дал нам питья, ни хлеба, только дал нам теленка годового», а затем приказал ссыльным людям «выбить с дубьём» татар из города на р. Енисей, при чем трех человек татар «били на смерть батоги безвинно».

Скоро появились новыя челобитныя татар, сообщавшия о новых злоупотреблениях Дурново. Например: в апреле 1697 г. воевода послал в улус Карочана Тайларова пятидесятника с 50 казаками, которые у Карочана 6 юрт «розбили и розвоевали и животы их розграбили», а женщин захватили «в полон». Самого Карочана Тайларова воевода собирается «пытать и повесить» за его челобитья на Башковских и на Дурново. Многие из служилых и ясачных татар от притеснения Дурново «разбежались по тайгам и лесам».

Пятидесятник Иван Сиротинин показал на розыске Полянскаго, что в апреле 1697 г. Дурново посылал его в улус Карочана Тайларова, чтоб доставить его в Красноярск. Но Карочан не поехал, опасаясь, что воевода станет его «пытать». Сиротинин не стал брать его силою и вернулся в Красноярск, уверяя, что он татар не грабил. Ограбил же их приехавший после него атаман Михаил Злобин с казаками.

Бывший «выборный судья» в это время перешел на воеводскую сторону и превратился в ревностнаго слугу Дурново. Карочан успел бежать от Злобина, который за то схватил его жену и сестру и ограбил «рухлядь» татарина.

От всех этих притеснений Дурново инородцы откочевали от Красноярска на «дальнее разстояние» и перестали ездить в город [44] с ясаком, «опасаясь его, С. Дурново». Также и из русских служилых и жилецких людей многие ушли в Енисейск и другие города, а иные «разбежались по лесам и островам», прячась от Дурново. Между тем, в августе 1687 года, получена была в Енисейске весть, что «князцы» Киргинской землицы собираются идти войною под Красноярск где служилых людей почти «никого нет, всех разогнал» воевода С. Дурново.

Продолжение следует…

Пока осада малаго города Красноярцами не была строго организована, Мирон Башковский поспешил отписать в Москву, Тобольск и Енисейск, прося помощи против бунтовщиков. Первым откликнулся тобольский воевода, ближний стольник Андрей Федорович Нарышкин, назначивши, по указу Сибирскаго приказа, тобольскаго дворянина Федора Степановича Тутолмина временным красноярским воеводою «на перемену» Мирона Башковскаго.

Тутолмин был назначен в ноябре 1695 г., приехал он в Красноярск в феврале 1696 г., но не мог вступить на воеводство, встретивши противодействие как со стороны Мирона Башковскаго — номинальнаго воеводы, продолжавшаго сидеть «в осаде», так и со стороны «выборных судеек» — фактических воевод в Красноярске, управлявших городом и уездом с половины ноября 1695 г. до 20-го августа 1696 г., когда на смену Башковскаго и Тутолмина прибыл из Москвы стольник Дурново. — Возвращаемся к событиям после бунта 14-го ноября.

Через несколько дней народная, «дума» занялась избранием [34] судей. На этот раз дума избрала 7 судей: боярскаго сына Григорья Ермолаева, атамана Михаила Злобина, сотников Ивана Поспелова я Симона Белянина, пятидесятников Петра Муравьева и Лариона Ростовца, десятника Тимофея Потылицына. Только последний был из черкас, остальные из красноярцев.

Любопытен этот состав судей. Из служилой аристократии города избраны только 2 лица (Ермолаев и Злобин), следующие 4 судьи (сотники и пятидесятники) принадлежали к низшим начальным людям (т. е. по нашей терминологии — к обер-офицерам), а последний судья был представителем рядовых служилых людей (десятник = унтер-офицеру). Допущение десятника в состав судей и равноправное положение его с остальными судьями, представителями офицерства, говорит о значительном развитии выборнаго начала в красноярской «народной думе». Следует также отметить слабое участие в составе судей представителей служилой аристократии, сильной своим положением, влиянием и материальными средствами. Большинство составили «середние люди», стоявшие между высшими начальными людьми и рядовой массой.

Всем этим «выборным судьям» служилые люди «выбор дали», т. е. составили акт избрания и подписали его в лице своих представителей.

Для заведывания разными хозяйственными делами и специально кружечным двором дума избрала целовальником посадскаго человека Ивана Ростового.

После отказа Мирону Башковскому Григорий Ермолаев, бывший тот год приказным человеком в селе Ясаулове, вернулся на свой приказ, выжидая событий в то «отказное время». Избравши его в число судей, дума послала к нему нескольких служилых людей, с приглашением прибыть в Красноярск. Ермолаев почему-то стал отказываться, но должен был уступить настояниям прибывших служилых людей и местных крестьян: его почти «сильно» привезли из Ясаулова в Красноярск.

При равноправии всех 7 судей, Григорий Ермолаев был старшим товарищем среди них и оставался в этой роли до апреля 1696 г., когда был смещен с судейскаго места. Чем он провинился пред Красноярцами — неизвестно, по крайней мере он сам не объясняет этого в своей позднейшей челобитной, где разсказывает о времени своего судейства. Он говорит, что в апреле толпа красноярцев, под предводительством судьи Симона [35] Белянина и конных казаков Емельяна Смольянинова, Герасима Ошарова и др., явилась к нему и «от судной избы и ото всяких дел отказали, со всяким безчестьем»… Мало того, его арестовали и посадили «в судную избу, и на цепь сковали, и приковали к стене, и убить хотели», издеваясь над ним всячески.

На место Григория Ермолаева никого не выбирали, находя достаточным состав в 6 судей. Роль старшаго из них перешла к казачьему атаману Михаилу Злобину. Таким образом, все судьи оказались представителями казаков — главной массы служилых людей, а боярские дети — высшая служилая аристократия города — не имела среди судей ни одного представителя. Здесь сказалась обычная в Сибири XVII века антипатия казаков к боярским детям, местами доходившая до открытой «розни» между ними и нежелания служить друг с другом ⁷).

По данным розыскнаго о бунте дела нельзя вполне возстановить той рядовой деятельности красноярских выборных судей 1695 — 1696 гг., которая заменила соответствующую воеводскую деятельность. Мы знаем, что делопроизводство судной избы исчезло, а документы розыска касаются этой стороны мимоходом. Разсмотрим эти немногие намеки.

Прежде всего следует отметить, что красноярская «судная изба» была учреждением коллегиальным. Во всех случаях, когда документы говорят, что например судья Ермолаев, или судьи Ермолаев и Злобин сделали то-то, то обязательно прибавляется, что они сделали это «с товарищи», т. е. по распоряжению всех 7 судей. Случаи единоличных распоряжений кого-либо из судей встречаются лишь тогда, когда речь идет о злоупотреблениях того судьи.

Как выражаются документы, судьи «делали всякие государевы дела», т. е. все то, что делали воеводы. Так, с ясачных людей они собирали ясак, с посадских и крестьян оброчныя деньги, с торговых и промышленных таможенные сборы и проч.

Было обвинение против судей, что при них очень мало собрано ясачной казны (мягкой рухляди) и именно благодаря тому обстоятельству, что они свободно отпускали промышленных людей во всякое время на «соболиные промыслы» в «ясачныя землицы», [36] например, промышленнаго человека Константина Котюхина с товарищи отпустили в Камасинскую землю, не собравши с нея государева ясака. Обыкновенно воеводы разрешали частным лицам соболиный промысел только после сбора ясака, чтобы лучшие соболи попали в государеву казну, а не в руки торговых и промышленных людей.

Сборы судьями ясака с ясачных людей, хлеба с «пашенных крестьян», оброчных денег с «оброчных крестьян» и посадских людей — все эти факты несомненно говорят, что «весь город» и «весь уезд» добровольно и без всяких замешательств подчинились красноярским «выборным судьям» и стали легко забывать порядки воеводскаго управления.

О последних напомнил красноярцам приезд в феврале 1696 г. тобольскаго дворянина Ф. С. Тутолмина, назначеннаго «на перемену» Мирона Башковскаго. Но здесь дело обошлось мирно: Красноярцы не предпочли Тутолмина своим выборным судьям, и новый воевода «бездельно» прожил в Красноярске полгода (до приезда Дурново), не имея даже той тени воеводской власти, какая еще была за М. Башковским, продолжавшим сидеть в осаде в малом городе.

Получилось любопытное явление — троевластие: одновременно в Красноярске находились — а) номинальный старый воевода М. Башковский, не хотевший хотя бы формально (в действительности он не мог) сдать воеводство Тутолмину, б) номинальный новый воевода Ф. Тутолмин, жаждавший получить воеводство, но не знавший, от кого он его получит, в) фактический воевода — красноярский «мир». твердо державший в своих руках, в лице своих 7 судей, все функции воеводской власти и не желавший никому их уступить. Победа (правда, временная) оказалась на стороне последняго.

Когда Тутолмин сообщил Мирону Башковскому о своем приезде и потребовал сдачи воеводства, то Мирон «в малой город его не пустил, и печать и казны и дел не отдал». Тутолмин послал о том отписку в Москву, а сам остался жить в Красноярске «бездельно». Он поселился под Красноярском в деревне Ладесской, откуда пробовал вступить в сношения с выборными судьями, чтобы при их содействии выжить Мирона из малаго города и самому усесться на его место. Он посоветовал красноярцам «морить голодною смертию осадных сидельцев». Красноярцы сначала послушались, «морили их голодом трои сутки», не подпуская к [37] малому городу жен осажденных, приносивших им хлеб и другие съестные припасы. Но потом бросили эту меру, вероятно, решивши, что спокойно сидевший в осаде Мирон лучше неизвестнаго им Тутолмина.

Тутолмин понял, что с «миром» неудобно ссориться, и мирно зажил с Красноярцами, не вмешиваясь более в их дела. Он занялся «винным куреньем», благо Красноярцы обильно доставляли ему хлеб, поднося его «для пропитания, в почесть». На «пиры» с этим «воровским вином» Ездили к Тутолмину судьи М. Злобин, И. Поспелов и др.

Свои грабительства А. Башковский производил так безцеремонно, что вызвал даже порубежныя осложнения — с соседними калмыцкими и киргизскими землями. Правда, эти затруднения начались давно — с 1666 года, при воеводе Герасиме Петровиче Никитине (1663 — 1666 гг.), который всячески притеснял и грабил калмыцких и киргизских торговых людей, приходивших в Красноярск. Позже был «такой же воевода разоритель и грабитель» Данила Григорьевич Загряжской (1678 —1679 гг.), не щадивший и зарубежных соседей, которые вынуждены были в отместку делать набеги на Красноярский уезд. То же самое повторилось и при А. Башковском: с приезжавших в Красноярск бухарских и калмыцких торговых людей он брал «великия взятки» деньгами, товарами, «ясырем» и проч., а в результате — калмыцкие и киргизские [29] «воинские люди» стали «приходить войною» на Енисейский и Красноярский уезды.

Мало того: Красноярцы прямо обвиняли этого «воеводу грабителя и разорителя» в «изменном деле» из корыстолюбивых побуждений. Они утверждали, что он посылал в киргизскую «немирную орду» своего человека Якова Аргамачка с свинцом, порохом, «добрыми конями» и с разными товарами. Все это выгодно продавалось киргизам, которые с этим же порохом и свинцом приходили «воевать» с Красноярцами…

Красноярцы убедились, что с А. Башковским им «жить не мочно», и подняли против него бунт. Недовольные воеводою служилые люди стали собираться в «круги» и устраивать свои «думы и советы». Руководителями движения были боярские дети Трифон Еремеев, Дмитрий Тюменцов, Конон Самсонов, Григорий Ермолаев и Алексей Ярлыков. Все они были старослужилые Красноярцы, местные уроженцы, пользовавшиеся большим влиянием на товарищей, примкнувших к ним в большинстве. Во главе воеводской партии – слабой и количественно и качественно, стал боярский сын из ссыльных черкас Василий Многогрешный, потянувший за собою других ссыльных людей.

Не смотря на противодействие воеводских сторонников Трифон Еремеев с товарищи добились своего: 16-го мая 1695 года они собрались толпою пред приказною избою и объявили вышедшему на шум воеводе А. И. Башковскому, что «отказывают» ему «от воеводства». Воевода стал угрожать толпе карами и требовал выдачи «пущих заводчиков», но толпа продолжала шуметь, настаивая на своем «отказе от воеводства», а часть бунтовщиков пошла на воеводский двор и начала грабить «животы» Башковскаго. В то же время другая толпа разсеялась по городу и принялась «разорять домишка и грабить животишка» служилых людей из воеводской партии. Последние пробовали защищать свое имущество, но бунтовщики «били смертным боем» всех сопротивлявшихся⁶). Башковский поспешил уехать в Енисейск, опасаясь за свою жизнь.

Бунтовщики торжествовали, когда добились отъезда воеводы, и город фактически оказался в их руках. Немедленно они принялись за организацию своего управления: главные руководители [30] движения Трифон Еремеев в Дмитрий Тюменцов были избраны «судьями», ведавшими город и уезд, т. е. заменившими воеводу в пределах его власти, но ограниченными «советом» старших служилых людей (боярских детей, «начальных людей» — атаманов, пятидесятников и др.) и всенародною «думою», т. е. собранием всех участников движения. После судей главную роль играли боярский сын Конон Самсонов и казачий атаман Аника Тюменцов, брат судьи.

Первым делом судей было остановить начавшийся грабеж в городе. Это им удалось настолько, что даже большая часть пожитков А. Башковскаго была спасена и положена на хранение в приказную избу. Не удалось только отстоять обширные «съестные и питейные припасы» Башковскаго. Правда, 3 бочки вина (одна с «двойным вином») судьи отобрали у толпы, но по ея «челобитью» и «по приговору всяких чинов служилых людей» согласились раздать то вино «в дуван» всем участникам и сторонникам бунта.

Затем судьи принялись за борьбу с происками воеводской партии. Последняя получила неожиданное подкрепление в лице только что прибывшаго в Красноярск после годовой службы «на приказе» в Удинском остроге боярскаго сына Степана Иванова, человека очень энергичнаго и преданнаго Башковскому, в благодарность за получение богатаго «приказа». На встречу Иванову, возвращавшемуся с «государевою соболиною казною» и с собственными, награбленными в Удинске «животами», выезжали воеводские сторонники казачий десятник Евсей Олферьев, казаки Яков Щепетов, Кирилл Немчинов и др., и вели с Ивановым какие-то переговоры. По приезде в Красноярск Иванов сразу стал в неприязненныя отношения к выборным судьям и их товарищам; те схватили его, отобрали у него соболиную казну и все его пожитки, а самого его убили.

Когда все эти волнения улеглись, судьи с товарищами отправили в Москву челобитную на А. Башковскаго, в дополнение к прежним. Они не скрывали ничего из последних событий, закончившихся изгнанием воеводы, сознавали свою вину пред «великим государем», но в то же время твердо стояли на том, что им стало «жить не мочно» с этим «лихим воеводою». В конце концов они просили прислать «добраго воеводу»…

Воеводу им дали, но родного брата только что изгнаннаго ими А. И. Башковскаго…

[31] Повидимому, у Башковских была сильная рука в Сибирском приказе, устроившая это неожиданное назначение. В Красноярске ожидался «сыщик» для «сыска» о злоупотреблениях А. Башковскаго, доведших красноярцев до бунта. Как бы ни был этот сыщик самостоятелен и неподкупен, но он не мог не считаться с разными местными влияниями, среди которых воеводское влияние было преобладающими Воевода мог направить розыск куда ему желательно, оказывать давление на участников и свидетелей бунта, заметать следы злоупотреблений своего предшественника, словом мог всячески мешать розыску. Всего этого следовало ожидать от новаго Красноярскаго воеводы — Мирона Игнатьевича Башковскаго, явившагося не умерителем местной «шатости», но мстителем за брата, пострадавшаго от нея. Тяжелые дни наступали для Красноярска, смущеннаго ожиданием новаго воеводы…

II.

С Мироном Башковским, который пробыл в Красноярске воеводой с августа 1695 года по август 1696 года, вернулся в Красноярск и Алексей Башковский, который должен был сдать брату город, государеву казну, служилых людей и прочее, и во всем этом «росписаться» с ним, т. е. получить «росписной список» от новаго воеводы. Но Алексей испугался начавшагося в городе брожения служилых людей, и Мирон вынужден был его «отпустить из Красноярска, не счетчи» по казне и не расписавшись с ним.

Никаких злоупотреблений Мирон Башковский не успел еще совершить, но для красноярцев было достаточно, что Мирон родной брать только что изгнаннаго ими воеводы. Они предчувствовали, что брат будет мстить за брата, и сразу стали в неприязненныя отношения к Мирону, находя для себя оправдание в том, что он действительно в самом же начале стал отличать друзей от недругов, относясь к последним с естественною недоверчивостью и подозрительностью.

Еще в ожидании М. Башковскаго и предстоящаго розыска о майском бунте, многие служилые люди выехали из Красноярска, скрываясь по своим деревням, или у родных и знакомых. Оставшиеся в городе служилые люди вступили в сношения с этими «деревенцами» и стали требовать возвращения их в город, для [32] борьбы с новым воеводою. В сентябре «деревенцы» потянулись в Красноярск.

Воевода узнал, что большая партия деревенцов под начальством Василия Обухова направляется в город. На встречу им он отправил своих сторонников. Анисима Путимцова и других. Путимцов с товарищи должны были заявить «деревенцам всяких чинов служилым людям», чтобы они «в Красноярск многолюдством не ездили, а буде кому какая нужда, и они бы ехали в город человека но три, или по пяти, или по шести». Но Обухов не послушался и со всем отрядом стал подвигаться дальше.

14-го сентября воевода послал в дер. Севастьянову казачьяго десятника Илью Сурикова, с 10 казаками, давши ему «наказную память», чтобы он доставил в город «смутителей» Василия Обухова и Ивана Гендоурова. Суриков предъявил память приказному человеку дер. Севастьяновой боярскому сыну Федору Самсонову, чтобы он тех «бунтовщиков сыскав, отдал» ему. Но Самсонов, уже примкнувший к партии Обухова, отказал Сурикову в каком бы то ни было содействии и посоветовал вернуться в город. Тот так и сделал. На обратной дороге, в дер. Хлоптуновой он встретил новый отряд деревенцов, около 40 человек, собравшихся здесь из села Бузинскаго и деревень Юксеевской, Нахвальной, Шиверской, Шандринской и др.

Деревенцы не обратили никакого внимания на приказ воеводы, «учинились великих государей указу сильны и непослушны, и тех заводчиков и смутителей не выдали»; они говорили прямо, что если воевода выйдет с ссыльными людьми на поле, они с ними будут биться.

Между тем, и в городе началось брожение, когда деревенцы появились в окрестностях Красноярска, а часть их проникла в самый город. На городских площадях собирались «народные воровские круги», которыми руководили боярские дети Григорий Ермолаев, Конон Самсонов, Алексей Ерлыков — «заводчики» бунта при А. Башковском, затем новые деятели — атаман Михаил Злобин, сотник Иван Поспелов и др.

Видя растущий мятеж, воевода грозил «город выжечь и вырубить». Но угроза подлила масла в огонь. Намерение воеводы было предупреждено заговорщиками: стали гореть от поджогов дома воеводских сторонников — казаков Фомы Терскаго, Замятни Селиванова и др. Дома других стали подвергаться грабежу.

[33] Так прошел октябрь, а в ноябре брожение вылилось в открытый бунт: 11-го ноября воевода Мирон Башковский вынужден был запереться с своими сторонниками «в малом городе» (крепости), где и пробыл с тех пор «в осаде» до конца августа 1696 года. С ним находилось около 50 человек, но за стенами крепости, недурно вооруженной и с значительными боевыми припасами, эта кучка людей чувствовала себя достаточно сильною пред своими противниками.

14-го ноября ударили в набат в Покровской церкви, куда стали собираться служилые люди с оружием, посадские люди, подгородные крестьяне и ясачные татары. Затем все это «многолюдство, с ружьем, с копьями и со знамены» двинулось к «малому городу», под начальством боярскаго сына Григорья Ермолаева, атамана Михаила Злобина и сотников Симона Белянина и Ивана Поспелова. Воевода вышел на крепостную стену и выслушал от Ермолаева «отказ от воеводства», подкрепленный всею толпою. Толпа разграбила оставшиеся в большом городе «животы» Башковскаго — «все без остатку», а также дома воеводских сторонников, засевших с воеводою в малом городе.

Продолжение следует
Часть I

Нигде кроме Сибири злоупотребления воевод не доходили до той грандиозной степени, когда населению становилось совершенно «не мочно жить» и оно, после безплодных воплей к великому государю о смене воевод, открыто поднимало против них бунт и пыталось своими силами и средствами оградить себя от » воевод -разорителей, грабителей, мучителей».

Насколько грандиозны были воеводския злоупотребления в Сибири, настолько же поражают своими размерами и вызванные ими бунты. Иногда бунты длились по нескольку лет, переходя в открытыя военныя действия против воевод и их сторонников, которых возставшее население держало «в осаде» и преследовало всячески, воеводам «отказывали от воеводства» или прямо изгоняли их из городов.

На место упраздненной воеводской власти, или совместно с нею, служилые люди избирали своих выборных властей — «выборных [26] судеек» и др., заводили «мирские круги, советы, думы», руководившие борьбою с воеводами и всем вообще движением. При отсутствии воевод эти «воровския (то – есть, незаконныя, вольныя) думы» брали на себя все функции воеводской власти и отправляли на месте всякия «государевы дела».

Конечно, такия возстания были только временными явлениями, и редко сибирским служилым людям удавалось надолго оградить себя от «лихих воевод». На место изгнанных населением, или смененных по его челобитьям воевод, приезжали из Москвы другие, которые жили первое время еще «с опаскою», в виду местных «воровских (то есть вольных) людей», а потом все забывалось и снова затягивалась старинная песня на безконечную тему воеводских злоупотреблений тянувшаяся вплоть до новаго взрыва народнаго негодования, с новым изгнанием или сменою зарвавшихся воевод и т. д. и т. д. Иные из сибирских служилых и жилецких людей не мирились с такими «порядками» родной земли и уходили искать «новых землиц», где можно было бы «жить особо» если не «от великаго государя» (бывал и этот мотив) ¹), то хотя «от лихих воевод». Уходили «за окиян, на острова», за Байкальское море, в Даурию и т. п. Образовался многочисленный и предприимчивый класс «охочих служилых людей», которые на свой риск и страх шли открывать новыя земли (открытия Семеном Дежневым Берингова пролива, Ерофеем Хабаровым р. Амура и т. п.).

Красноярская «шатость» 1695 — 1698 гг., закончившаяся открытым бунтом, выросла на той же почве воеводских злоупотреблений и является типичным представителем бунтов сибирских служилых людей XVII века. Красноярский бунт почти неизвестен в литературе ²), а между тем о нем сохранилось громадное дело среди столбцов Сибирскаго Приказа, хранящихся в Московском архиве министерства юстиции ³), и дело это заслуживает обстоятельнаго изучения.

[27] Прежде всего Красноярский бунт поражает своею продолжительностью: он длился около трех лет. Все это время существовала в Красноярске выборная организация среди служилых людей: движением руководили «выборные судьи (судейки)». Последовательно трем воеводам — стольникам Алексею и Мирону Игнатьевичам Башковским и Семену Ивановичу Дурново — Красноярцы «отказывали от воеводства» и добивались их официальнаго смещения. Всего круче они обошлись с самым «лихим» из этих воевод — с Дурново, котораго не только держали несколько месяцев «в осаде» (как и Мирона Башковскаго), но в конце концов изгнали из города, при чем воевода только случайно сохранил свою жизнь.

Любопытны и другия стороны этого бунта, особенно группировка воеводской и оппозиционной партий. Последняя, представляя громадное большинство служилых людей, состояла главным образом из старожилых красноярцев, издавна здесь поселившихся. Воеводское же меньшинство (около 4-ой части всех служилых людей) набралось преимущественно из новоселов — «ссыльных людей», среди которых заметную группу составляла часть «ссыльных литовских людей и черкас» (другая часть их — почти половина — принадлежала к бунтовщикам), имея во главе боярскаго сына Василия Игнатьевича Многогрешнаго (брата бывшаго малороссийскаго гетмана Демьяна Многогрешнаго). Возможно, что опальное состояние ссыльных людей заставляло их больше держаться воеводской партии, чтобы не ухудшить своего положения. Но и помимо того, здесь сказался всегдашний антагонизм между коренным и пришлым населением и обычный сибирский протест против ссыльной колонизации, заметный еще с XVII века.

В Красноярском бунте участвовали преимущественно служилые люди, по «шатость» была и между жилецкими людьми города и уезда — между посадскими, крестьянами и ясачными людьми. По крайней мере жилецкие люди если не всегда участвовали открыто в бунте, то всегда неизменно сочувствовали и всячески содействовали ему тайно, а явно подавали челобитныя на злоупотребления воевод. «Весь город и уезд» добровольно и охотно признавали власть «выборных судей». Специальный «розыск» о Красноярском бунте производили в [28] 1695 — 1699 гг. московские «сыщики» думный дьяк Данило Леонтьевич Полянский и дьяк Данило Андреевич Берестов, посланные Петром Великим в Сибирь для «большаго сыска» о злоупотреблениях всех вообще сибирских воевод и других служилых людей ⁴). К сожалению, этот розыск сохранился не весь целиком, да и не был закончен. В нижеследующем изложении мы и предоставляем довольно полное обозрение этого дела.

Продолжение следует
ОГЛОБЛИН Н.Н.

Основавшие Красноярск казаки составили его первоначальный гарнизон. Определить национальный состав участников сложно. Вероятно, он был традиционным для городов Западной Сибири. В этом случае, отряд состоял преимущественно из русских – уроженцев Русского Севера с незначительной долей выходцев из других регионов России. Очевидно, что в отряде могли быть и представители финно-угорских народов Европейской России: «зыряне» (коми), «вотяки» (удмурты), «черемисы» (марийцы), присутствие которых традиционно отмечается среди населения сибирских городов, а также служилые татары, на наличие которых среди западносибирских «служилых людей» указывают источники. Участие представителей других этносов в отряде А. Дубенского маловероятно.

Массовая убыль служилого населения Красноярска и уезда в результате частых военных столкновений с южными кочевниками, бегства ссыльных, перевода служилых людей заставляла местное руководство искать источники пополнения рядов служилых людей.

Зерцало

Первоначально Красноярский гарнизон пополнялся за счет «прибора» «гулящих людей». Исходя из предположения, что этнический состав последних в целом аналогичен этническому составу пашенных крестьян и посадских людей, выходцы из которых также принимали участие в формировании служилого сословия, можно придти к выводу о крайне незначительной доле – не более нескольких процентов – иноэтничного элемента среди этой группы.

Анализ переписных книг Красноярска и его уезда 1671 г. дает возможность относительно точно определить этнический состав различных групп русскоязычного населения региона. В целом русскоязычное население Красноярского края состояло из собственно русских. Иноэтничная часть русскоязычного населения уезда была представлена тремя, относительно немногочисленными, группами: «черкасами» (украинцы), финно-уграми, преимущественно «зырянами» (коми) и крещеными «татарами» (представителями тюркских сибирских народов.

Общая неприспособленность «гулящих людей», пашенных крестьян и посадских к воинской службе, а также постепенное формирование слоя младших родственников казаков, желающих служить, привело к тому, что в 1680 г. последовал указ об исключении из числа казаков, ранее включенных в их ряды представителей других сословий и «поверстании» на их место младших родственников казаков: сыновей, братьев, племянников. По этому указу на службу было принято 84 человека. Вакансии, оставшиеся незаполненными, ликвидировались. Таким образом, количество казаков, ранее причисленных к этому сословию из других групп, превышало указанную цифру и составляло, очевидно, не менее 1/6 всего гарнизона. Указ 1680 г., по сути, означал завершение формирования местного казачества как замкнутой сословной группы.

Еще одним источником пополнения рядов красноярских казаков были ссыльные, в том числе и ссыльные «черкасы» – украинцы, из числа которых в Красноярске было сформировано воинское подразделение – «черкасская полусотня». Однако участие «черкасов» в формировании казачьего сословия в Красноярске не следует переоценивать. В именных окладных книгах 1666/1667 и 1669/1670 гг. упоминается только 8 «черкасов», служивших в качестве казаков. Это составляло около 2% служивого населения.

Специфическим источником пополнения рядов красноярского казачества были поляки, или «шляхта», попавшие в плен в ходе русско-польских войн 1632 – 1664 и 1654 – 1667 гг. по переписным книгам Красноярского острога на 1671 г. в городе насчитывалось 17 военнопленных поляков, которые, так же как и «черкасы» составляли в Красноярске особый корпус. Всего в 1669/1670 г. иностранцев, преимущественно поляков и литовцев, среди красноярских служилых людей было 22 человека, что составляло около 5% от общей численности гарнизона.

Еще одним источником пополнения рядов казачества было местное коренное население. Руководство острога часто использовало при отражении нападений «киргизов» местных «инородцев». Военная служба, однако, не освобождала местных «татар» от уплаты ясака и несения повинностей. В связи с этим, уже с 30-х гг. XVII века подгородные «инородцы» начинают добиваться перевода их из ясачного сословия в служилое. Однако, правительство крайне неохотно шло на включение «инородцев» в состав служилого сословия.

В ряды служилых людей в 1637 г. были зачислены только 5 наиболее надежных «татар». Жесткое ограничение на принятие в ряды служилых людей местных инородцев сохранялось достаточно долго. Только в 1670 г. еще два качинца были поверстаны в службу. Теме не менее, в конце XVIIв. ситуация в этой области начинает смягчаться. В 1680 г. число служилых «татар» увеличивается до 14 человек, в 1689 г. до 18 человек, а в 1698 г. их насчитывалось уже 28 человек.

Записывая «инородцев» на службу, правительство стремилось включить в ряды служилых людей, прежде всего представителей «инородческой» знати: глав улусов, их детей и т.п. Данная практика не предполагала массового включения в ряды служилых людей коренного населения, и поэтому к концу XVII в. «инородцы» составляли только около 2,5% от общего числа служилых людей.

Давая общую характеристику этническому составу казаков Красноярского уезда в XVII в., в период формирования казачьего сословия в регионе, необходимо отметить участие в этом процессе нескольких этнических групп. Этнический состав отряда казаков, основавшего в 1628 г. Красноярск и ставшего основой для служилого населения города и уезда, был преимущественно русским, с возможным незначительным участием тюркских и финно-угорских элементов.

Подводя итог, следует отметить, что незначительные иноэтнические включения не оказали какого-либо серьезного влияния на этнический состав местных казаков, бывших, в подавляющей массе, этническими русскими.

Автор не известен. Взято с сайта

Мои друзья-краеведы с сайта Красное место как-то спросили меня, знаю ли я что-нибудь о том, что в здании Красноярского краеведческого музея в 1920-х располагался концлагерь? Несколько месяцев я пыталась найти что-то об этом, спрашивала в библиотеке музея. Найти почти ничего не удалось, но в результате поисков получилась эта заметка о лагере для военнопленных в Красноярске, позже – Красноярском концлагере № 1. Надеюсь, она будет вам интересна.

Карта 1923 г.

В 1915 г. в Енисейскую губернию стали поступать военнопленные – австрийцы, немцы, венгры, словаки, румыны, итальянцы. В сентябре 1916 г. в Красноярск прибыла партия пленных турецких офицеров. Зимой 1915-16 гг. в Красноярске было 13000 военнопленных, в Ачинске 2750, в Канске 6000. Всего на территории губернии за эти годы скопилось 21750 человек. Их разместили в особых лагерях, возложив охрану на местную полицию.

В Красноярске основная масса военнопленных содержалась в лагере в районе военного городка. Четыре барака находились на берегу Енисея, около железнодорожного моста. Есть сведения, что часть военнопленных, в основном итальянцы, содержались в квартале радиозавода, в казармах 30-го Сибирского стрелкового полка.

Условия содержания военнопленных оставляли желать лучшего. Они не доедали, санитарно-эпидемиологическая ситуация была катастрофической, большинство военнопленных жило в деревянных бараках. В 1915 г. за короткий срок скончалось более 1,5 тыс. человек от тифа. Пленные турки не выдерживали сибирских морозов и быстро сгорали от туберкулеза. 14 октября 1916 г. Городская Дума рассматривала вопрос о выделении земли под кладбище для военнопленных, но их так и продолжали хоронить на городских погостах.

Прачечная в военном городке. 1915-1917 гг.

Пленные офицеры жили гораздо лучше солдат: они не работали, в лагере им отводились лучшие помещения. У них была отдельная столовая. Наконец, их страны выплачивали каждому денежное пособие в размере 200 рублей. Возможно, именно поэтому в 1916 году на совещании у губернатора говорилось, что «военный городок производит впечатление веселого пансиона для знатных иностранцев».

Лагерь военнопленных в Красноярске.
Рисунок на обороте открытого письма. 1915-1917 гг.

Работали военнопленные на первых порах добровольно, ходили по городу свободно. Чтобы хоть как-то прокормиться, пленные организовали несколько артелей ремесленников: они изготавливали одежду, обувь, часы, кольца, поделки из дерева и продавали потом всё это на улицах города. Сибиряки часто помогали военнопленным, встречая их на улицах, приглашали в дом, снабжали одеждой и едой. Некоторые военнопленные так сблизились с горожанами, что возникло несколько браков. С. Нови (из семьи аптекарей) вышла замуж за венгра-инженера, Л. Головня (из семьи служащих) – за чеха, а М. Токарева уехала на родину мужа итальянца и впоследствии стала солисткой Миланской оперы!

Среди военнопленных были музыканты – солисты венской и берлинской опер, сохранившие среди перипетий войны свои инструменты. В Красноярске они стали играть в оркестре П.И. Иванова-Радкевича.

Оркестр военнопленных в Красноярске. 1916 г.

Пленные австрийцы, которые работали на заготовке дров на Столбах (а практически вся территория Столбов тогда была вырублена), подали столбистам идею создания заповедника. Если бы у нас была такая красота, говорили они, мы бы обнесли её золотым забором – а вы тут лес рубите и камень добываете. Вскоре после этого красноярской общественности удалось добиться прекращения вырубки леса и добычи камня на Столбах, а в 1925 году был создан знаменитый заповедник «Столбы».

С 1916 года условия содержания ужесточились, военнопленных стали в обязательном порядке привлекать к работе. В годы гражданской войны военнопленные продолжали находиться в лагере. Участились случаи побегов, в основном офицеров. Например, поручик австро-венгерской армии Бела Франкль, будущий писатель Мате Залка, в 1918 г. находился в военном городке, откуда и совершил побег.

Летом 1919 г. (тогда в городе были белые) в лагере находилось 3200 человек. К военнопленным добавились арестованные за принадлежность к советской власти и связи с партизанами.

30 июля в военном городке начался мятеж. Восстали 3 и 31 стрелковые полки, к ним присоединилась часть военнопленных. Мятеж был подавлен в тот же день.

При советской власти лагерь для военнопленных стал 1-ым Красноярским концлагерем. Об этом свидетельствует приказ №1 коменданта Кудряшова от 25 мая 1920 г. Первый же советский концлагерь появился летом 1918 г., а 11 апреля 1919 г. большевики законодательно закрепили существование концлагерей. В 1921 г. в России было 103 концлагеря, где находилось 44 517 человек.

Заключенные в 1-ом Красноярском концлагере размещались в земляных бараках, обнесенных проволочной изгородью, по периметру которой находились шесть постовых будок. Караул состоял из 52 красноармейцев, живших на территории в бараках и несших бессменную охрану всего лагеря. В их обязанности также входило конвоирование заключенных в город на работу.

В лагере вводились суровые меры ответственности за побеги. Всех заключенных обязывали круговой порукой. В случае побега кого-то отвечали все, как соучастники. Им добавляли сроки заключения.

На 8 декабря 1920 г. в лагере содержался 1831 человек, некоторые из них без приговоров и постановлений. Это были военнопленные, белогвардейцы и противники советской власти. Кроме иностранцев в лагере находились уроженцы Енисейской, Иркутской, Гродненской, Волынской, Казанской, Пермской, Тобольской, Вятской, Екатеринбургской губерний.

Все заключенные были разделены на категории: злостные, не злостные, надежные. Заключенные первой категории направлялись на более тяжелые работы под усиленным конвоем – добыча извести, изготовление кирпичей. Наиболее грамотные (в основном офицеры армии Колчака) служили на различных канцелярских должностях. Заключенные работали в мастерских, производили очистку улиц Красноярска. Некоторых отправили на Абаканский железоделательный завод, рудник «Юлия».

Много в лагере было творческой интеллигенции. Эти люди по особым запискам отпускались в театры, где были режиссерами, музыкантами, артистами. Пьесы и концерты устраивались и в самом лагере, в клубе. Клуб посещали и жители поселка Иннокентьевского.

Летом 1920 г. началась отправка военнопленных на родину. Остальных заключенных концлагеря постепенно переводили в дом лишения свободы (тюрьму).

В сентябре 1921 г. в слободе III-го Интернационала (Николаевка) на территории бывшего 8-го начального городского училища организуется 3-ий Красноярский концентрационный лагерь для содержания военнопленных поляков бывшей 5-ой польской дивизии.

Когда окончательно расформировали 1-ый концлагерь, доподлинно неизвестно. Вот интересный скан:

Из книги: Справочник по Красноярску с указанием данных по его истории, революционному движению и советско-партийному строительству на 1923 г. – Красноярск, 1922.

Обратите внимание, мастерские концлагеря находились в недостроенном здании краеведческого музея! О нахождении концлагеря в музее есть информация и в книге И.Ф. Потапова, причем гораздо позже, в 1927 г. Есть и другое упоминание, что концлагерь в Красноярске был в 1927 г. Может быть, концлагерь перевели в музей из военного городка? А может, в музее было что-то типа «филиала»? Загадка остается…

Из книги: Потапов И.Ф. Красноярск. История в документах и фотографиях

Памятник Всевобучу на дровяной площади в Красноярске и здание музея. Всевобучи были упразднены в 1923 г.

Правда, классное фото? Спасибо no_s_klaus и sterxx

Лагеря для военнопленных японцев второй мировой войны находились в Красноярске на Красной площади и в районе пр. Свободного. Но это совсем другая история.

Подробнее о лагере для военнопленных и 1-го Красноярском концлагере:

Комарова, Т.С. Тем, кто в забвенье брошен судьбой : Енисейская губерния в годы Первой мировой войны / Тамара Комарова. – Красноярск : Сибирский печатный двор, 2007. – 138, [1] с. : цв. ил. – (Музей на книжной полке). Рисунки и фото оркестра взяты из этой книги!

Рублева, А. Е. Во глубине сибирских руд // Человек и тюрьма. – 2009. – № 1.

Мармышев, А. В. Гражданская война в Енисейской губернии / А. В. Мармышев, А. Г. Елисеев. – Красноярск : Версо, 2008. – 413, [1] с. : ил.

Межэтнические связи Приенисейского региона : сб. Ч. 2. 1917-1992 гг. / Арх. агентство адм. Краснояр. края, Упр. обществ. связей Совета адм. Краснояр. края ; [редкол.: Р. Г. Рафиков и др.]. – Красноярск : [б. и.], 2007. – 383 с., [8] л. ил. : табл. – В содерж.: О недопущении использования военнопленных в качестве наемной рабочей силы [1917] ; О проекте создания трудовой артели из бывших военнопленных Австрии и Германии. 4 марта [1920] ; О численности зарегистрированных военнопленных в Енисейской губернии [1921] ; О беспрепятственном выезде австрийских военнопленных на родину [1921].

Киселев Л. Тайны Красноярского концлагеря // Краснояр. рабочий. – 1992. – 8 авг.

Иванова Е. История первого Красноярского концлагеря // Вечер. Красноярск. – 1996. – 12 июля. Полный текст

Церковь Параскевы Пятницы в деревне Барабаново. Это старейший деревянный храм на территории Красноярского края

Уникальные фрески на потолке и стенах с каждым годом всё больше разрушаются

Барабановская церковь Параскевы Пятницы постановлением крайисполкома взята под охрану государства ешё в 1980 году. Справа на здании висит табличка «Охраняется государством»

Свято-Троицкий храм в селе Частоостровском, середина XIX века, памятник архитектуры

Церковь полностью разрушили в 1965 году, когда понадобился строительный материал для нужд села

Горького 2 – здание бывшей духовной семинарии с церковью Архангела Михаила, начало XX века. Памятник архитектуры

Государственная универсальная научная библиотека Красноярского края законом отнесена к числу особо ценных объектов культурного наследия края. От краевой библиотеки до краевой администрации не более 300 метров. И целая пропасть

Ленина 50 – дом Воротникова с лавкой, конец XIX века. Памятник архитектуры

Марковского 21 – флигель особняка архитектора Л.А.Чернышева

К.Маркса 96 – усадьба мещанина Тропинина, конец XIX века. Памятник архитектуры

С 20-х годов XX века на К.Маркса 96 располагался дом ребёнка, затем детский сад

Обшарпанные стены – один из признаков российской культуры

Усадьба Тропинина входила в десятку самых дорогих в городе

Сегодняшнее состояние культурного наследия Красноярского края

И хотелось и не хотелось ехать в этот зимний поход. Два года подряд мы покоряли Красноярское водохранилище – скучновато. Как вариант планировалось проехать нынче по замерзшему Енисею от Кызыла, но лед оказался сильно заторошен. Тогда наши взоры обратились к Ангаре. Однако снег на ней выпал по пояс и мы решили ехать вдоль реки по зимникам: поездом до Лесосибирска, оттуда вдоль Енисея до устья Ангары и далее через Мотыгино и Богучаны до ж.д. станции Карабула – всего неделю.

Особо-то и не готовились – все барахло лежит кучей еще с прошлых походов. Как говорили наши предки – всего-то и сборов, что подпоясаться. Путешественник из Лесосибирска Дубовской Сергей (тел. 8-245-22338) договорился с возможными ночевками. Прикупив каш да тушенки, 29 марта 2004 г. мы втроем присели на вагонные полки: Андрюха (Бузов), Саня (Румянцев) и с ними главный «носорог», как всегда. Накануне на старой карте 1720 г. я рассмотрел на нашем маршруте отметину Каменского острога и всех уверил, что мы по-прежнему едем путями освоения казаками Сибири. Цель благородная, понятная местным жителям-ангарцам и просто любопытствующим. А иначе и ехать-то вроде бы незачем. Мы ведь не какие-то там городские с жиру сбесившиеся, а серьезные байкеры, одержимые историей и наукой.

ПОЕХАЛИ!

Только выбрались из Лесосибирска, как нас тормознули парни с местного телевидения – случайно увидели. Мы им все подробно рассказали, попозировали. Я скромно представился руководителем нашего славного велоклуба, Андрюха заявил, что он чемпион Всероссийских соревнований по даунхиллу среди ветеранов. А Саня похвастался, что еще в 17-летнем возрасте покорил пик Ленина – 7134 м. В общем, мы – крутые ребята, не чайники – ведь зрителям нужны герои! А вообще местные жители почему-то нас не спрашивали: сколько скоростей да сколько стоят наши байки – ангарцев, наверное, трудно удивить. Просто интересовались, не холодно ли?

Проехав около 50 км, пообедали в Стрелке. Осоловев от еды и пяти стаканов чая на каждого, тупо свернули на лесосеку и прокатились по ней почти до конца. В результате в этот день проехали 120 км, из них 20 можно было бы и не ехать.

Ночевали по плану, в здании местного лесничества д. Кулаково. К гостям здесь привыкли: летом частенько люди опаздывают на паром и их всегда приютят лесничие.

Вообще-то классно с устатку хлебнуть по литру молочка да зажевать картошечки с маслицем – спасибо Наталье, приветливой, веселой и, кстати, страстно увлеченной велосипедом. Выяснилось, что наша благодетельница не только помощник лесничего в чине, соответствующем старшему лейтенанту, но и училась в красноярском технологическом институте. А попала она сюда из Казахстана «экономической беженкой».

Утром на улице оказалось минус 30 и пока не потеплело, мы узнали, что в феврале 1919 г. колчаковцы в течение двух недель подряд шли по Ангаре, грабя местное население и выжигая партизанские деревни. А директор местной одиннадцатилетки Валерий Геннадьевич Грязнов рассказал, что в 60-х годах прошлого века здесь была вторая по мощности запань в мире. Лес собирали с притоков Ангары Тасея, Усолки, Бирюсы по 3 млн кубометров в год и плотами плавили в Игарский морской порт. По оргнабору завозили тысячи сезонных рабочих. И преступность тут была – ого-го! А теперь и работы нет, и приезжих, и криминала, конечно, тоже. Лесозаготовительная госконтора развалилась и ее дело подхватили 46 фирм-»воруек». Еще в этих местах моют золото, добывают уголь, тальк, сурьму, свинец, цинк и серебро. Соответственно дороги отсыпают свинцово-цинковым концентратом, страшно вредным для здоровья. А во время войны зэки копали в штольнях бериллий и массово умирали от него. Только развалины советских концлагерей и остались. В Южно-Енисейске и сейчас нет ни клещей, ни крыс – дохнут. От цианидов, с помощью которых выделяют золото, деревья кругом желтые, птиц и зверья нет. Да и названия деревень здесь были соответствующие: Кукуй, Потоскуй (ныне п. Орджоникидзе), Погорюй (ныне Горьевский ГОК).

От Кулаково зимник идет в стороне от Ангары. В Первомайске мы переехали почти километровый здесь Тасей (река названа так по имени тунгусского князца, дольше всех сопротивлявшегося колонизации его земель русскими и не раз ходившего воевать Красноярский острог. Тасею было за что бороться – владел он на реке 16-ю стойбищами). Поселок – тоже бывшая сплавная контора, захламленная огромным количеством металлолома. Никто его не разбирает: мол, наработаешься, да не заработаешь. Подошло время обеда и Андрей как-то ненавязчиво обязал местных мужиков привезти нам соленого леща, которого мы вместе с ними и съели.

Через 6 км – Слюдрудник (на карте 1820 г. указан как п. Слюдяной промысел). В царское время здесь добывали слюду (в экспозиции енисейского музея выставлена рама церковного окна с добытыми здесь слюдяными пластинками вместо стекол). Еще 40 км зимника и показалась д. Денисово (после нескольких пожаров от пятидесяти дворов колхоза «Ударник» остался всего один обитаемый дом, построенный еще в 1905 году, да и тот без ворот – тоже сгорели).

Через многокилометровую ледовую переправу через Ангару мы въехали в д. Рыбная. Ей 376 лет. Местные историки считают, что здесь когда-то было основанное землепроходцами казачье укрепление, заложенное в 1628 г. на пути в Китай. Дойдя до устья р. Рыбной, отряд Петра Бекетова принял бой от тунгусов, после чего и поставили на утесе острог. Однако на карте 1720 г. его нет, а еще в 1675 г. это место упоминается всего лишь как погост, «а в нем церковь, а жилых дворов с шесть. А тот погост стоит на горе каменной, в тот камень словет Крововой для того, что прежде сего бывала драка у тунгусов с русскими людьми, и русские люди, казаки, переимав тунгусов, метали с того камня в воду» (Спафарий). Погост у Даля – сельский приход, т.е. отдельно стоящая церковь с домами, в которых живут поп и причт. Рядом кладбище. А прихожане – жители окрестных деревень.

Здесь и на самом деле раньше была красивая каменная церковь «Рыбинский Спас на Ангаре» постройки 1840-50 годов, разрушенная перед войной комсомольцами колхоза «Решающий» на кирпич для коровников. А иконы разобрали местные жители. Было их столько, что некоторые настилали ими ступеньки в подпольях.

Сохранилась от храма только дверца церковной печки, которая до сих пор исправно служит в доме бабушки Веры Васильевны Петровой. А еще у нее долго в качестве пресса для засолки огурцов использовалась металлическая матрица советской трехрублевки. Не слабо? Зато в духе местных криминальных традиций: в период «золотой лихорадки» около церкви был постоялый двор – в него на тройках старатели въезжали. Наутро же ни людей, ни лошадей нет – их трупы Ангара унесла. Двенадцать кабаков было на 18 дворов. Традиции вечны: рассказывают, что уже в период перестройки приехали в Рыбное как-то четверо братков «грузануть» местного коммерсанта, а наутро-то все и утонули. Как в песне поется: «Над Ангарой, над Ангарой, бывало всякое порой…»

Сейчас на месте церкви поставлен простой деревянный крест, а рядом – монументальный памятник партизанам. Их побили проходившие мимо колчаковцы за то, что кто-то из местных стрельнул из самодельной пушечки гвоздями по пароходу карателей.

В деревне полно старых домов, крытых желобником (целое бревно раскалывают вдоль, сердцевину половинок выбирают и на крышу полубревна укладывают желобами внахлест одно сверху, другое снизу). Такие же дома я видел в бывшем Маковском остроге – похоже, что им действительно лет по 300. А вообще люди живут здесь с незапамятных времен, потому что в устье Тасея нашли каменного идола, высеченного в скале, и археологи уже какое лето там что-то откапывают, вроде бы жертвенное.

Следующая деревня – муниципальный колхоз Бельск (добываемой там глиной белили дома), а вскоре и Мотыгино показалось. Мы опять проехали больше сотни.

МОТЫГИНСКАЯ ДНЕВКА

Район здесь образовался в 1925 г. и назывался красиво: Удерейский – по названию царской волости и местной речки. А с 1963 г. его переименовали в Мотыгинский. Как-то не по-сибирски: откуда здесь мотыгам взяться? Характерно, что и на гербе района изображены рядом с соболем две скрещенных кайлы, а не мотыги.

В поселке нас уже ждали родители моего коллеги. Лапин Владимир Павлович и его жена Любовь Константиновна работают в районной администрации, а их сын Павел – председатель того самого Бельского колхоза. Сытно поужинали хариусом с куличками (особенного вкуса местная картошка, узкая, как карандаш), рыбными котлетами, сибирскими пельменями. Уф-ф. Проговорили за полночь.

А прямо с утра – экскурсия в музее, выступление перед детьми, запись на телевидении, театральный капустник по случаю Дня смеха, баня. И опять разговоры за полночь: как добывают медведя и ловят пудового тайменя. О местных морозах (ниже минус 62 градусов ни разу не было и уже не будет, потому что леса вырубили). О поселениях русских, возникших на местах тунгусских стойбищ еще задолго до строительства Красноярского острога. О гадаловских золотых приисках, тасеевских старообрядцах (из Китая приехали и за благочестие в лагерях по 25 лет отсидели) и ссыльных литовцах (научили ангарцев коптить колбасу, печь хлеб и делать электрогенераторы).

О путешественниках (в 1957 г. Иван Иванович Браун, учитель Рыбинской школы, в возрасте семидесяти лет съездил на обычном велосипеде из Мотыгино в Красноярск, а через два года прокатился аж до Симферополя – 8,5 тысяч км). О развращении детей социальной помощью, которая воспитывает иждивенцев, только и освоивших умение жаловаться в инстанции.

Странно, но в Мотыгино мы не почувствовали провинциальности местных жителей. Конечно, живут они скромнее городских. Но чисты душой, добры, оптимистичны, держатся с достоинством. Говорят, что отрыв от цивилизации ощущается ими только в распутицу, когда связь с городом остается по рации, да вертолетом. Но это всего 4 месяца в году. Зимой же в Красноярск машины ходят регулярно, да и летом тоже – через три паромные переправы.

ЛЮБИШЬ КАТАТЬСЯ, ЛЮБИ И ВЕЛОСИПЕД ВОЗИТЬ

Накануне почти сутки шел снег и к утру его навалило сантиметров 20. Из поселка-то мы выбрались, а вот после своротка на Орджоникидзе уже пошли пешком. Вело отказывался ехать даже под гору. Впереди 80 км – дня три придется топать, а у нас и палатки-то нет, да и билеты назад уже куплены. Неожиданно подъехал попутный КАМАЗ. Мы с Саней загрузились, не раздумывая, но условились с водителем проехать всего полтинничек. Андрюха же ни в какую: мол, не спортивно это, мы же байкеры и т.п. Но, залез, конечно. Подъехали (сильно замерзли), надо вылезать. А Андрей опять против – такой вот не последовательный человек. Зато сочинил оду: «О, КАМАЗ, ты мой друг. Твой кузов в солярке и грязи, и встречный ветер бъет в мою харю. Обмороженными пальцами жмусь я к кабине. К тебе я привык, полюбил и не хотел уходить. Но дорога звала, ноги ныли в тоске о педалях. Мы сошли и продолжили путь…»

С грехом пополам вкатились в д. Потоскуй – ныне п. Орджоникидзе. На байках, как и подобает! Переехали речку Ослянку, но никакого музея сбежавшего из ссылки революционера не обнаружили: дом стоит на другом месте, отопление в нем давно разморожено, окна выбиты, экспозиции разграблены. Да и большая часть населения – одичавшие от безработья бичи. Местный бард с надрывом поет: «Не выпивайте женщину до дна…» Похоже, сбылись все-таки слова Серго: «Пройдут годы, а может быть десятилетия, и в этих местах куковать и горевать будут те, кто нас сюда загонял».

До Каменки – бывшего казачьего острога, 30 км. В деревню попали уже около 10 вечера, при фонарях. Нашли дом местного фермера по прозвищу Пупыня (у него фамилия такая – Пупынин). Нас приняли, накормили, даже постель принесли, но мы отказались – хоть когда-то нужно и в спальниках спать. А, главное, вещи просушили.

На этом месте в 1631 году также был поставлен казачий форпост: «А деревня стоит на красном месте, и место хлебородно. А под тою деревней речка Каменка. А по ней промышляют соболи и иной зверь». На высоком утесе стоял острог – как челн над Ангарой. Потом здесь церковь поставили о трех колоколах. Она сгорела в 1938 г. После школу построили – и она сгорела. Зато деревня не горела ни разу. Видно нельзя было на утесе строиться, охранял его кто-то.

Кстати, в позапрошлом году красноярские археологи обнаружили на нем ритуальное захоронение человека, жившего еще 5 тысяч лет назад. А еще в этих местах охотники находили зубы мамонта и окаменевшие кости рыб.

При советской власти был в деревне колхоз «Каменские зори», потом колхоз «имени Сталина», а после развенчания культа личности – подсобное хозяйство Манзинского леспромхоза. Теперь же здесь вотчина Пупыни. Фермер дает работу местным жителям, в большом количестве выращивая картошку. И если бы не он, людям вообще негде было бы работать. Деревня почти заброшена, но власти пока еще снабжают ее ГСМ для местной электростанции, халявной соляркой с которой и заправляет два своих трактора Юрий Пупыня. Он старший дизелист, еще и зарплату получает от сельсовета. И жена у него работает – директором сельского клуба, в который никто не ходит. Надежда, кстати, коренная ангарка-»самоедка». Никто не знает, почему их так называют. Но вообще-то самоедами русские в 17 веке именовали местных тунгусов.

В деревне почти все дома двух- или трехсотлетней постройки. Ставили их без фундамента, на листвяжное основание. А далее вели бревна под самую крышу, крытую дранкой. Окна маленькие – как в Маковском или Рыбном. Амбары двухэтажные. Но «забытая Богом деревня, домов покосившихся ряд…» – пилят старинные избы на дрова. Только собаки, как и прежде, пышут здоровьем и весело носятся по деревне в поисках чужой курицы. За что Пупыня травит их таблетками от туберкулеза или отстреливает на пропитание местным бичам.

Переехав р. Каменка (лед уже проваливается), мы сразу попали в 7-километровый тягун, который растянулся перевалами и девственным снегом на 18 км. И ветер в спину, а не поедешь. Шли пешком, в тумане и мороси (резкая оттепель): и «снежными носорогами» побыли, и «мокрыми». Ели «Сникерсы», потом доедали Санины «Кириешки» с куриным паштетом – так и добрались до Новотерянского леспромхоза. Его директор Артем Иванович Федотов пояснил, что название поселка никак не связана с Ангарой. Имя поселения было прописано в Госплане СССР, когда вся Сибирь была поделена на сырьевые базы для ЛПХ непрерывного действия (пока через 100 лет новый лес не вырастет). Местная база названа так по имени речки Теря, которая даже и в Ангару-то не впадает. Поселок начали строить в 1984 г. на месте деревушки Ломаной. Теперь этот леспромхоз купил Ново-Енисейский ЛХК из г. Енисейска.

Следующая деревня – Манзя, тоже леспромхоз. Хотели мы там посмотреть древние писаницы, но оказались они на другом берегу Ангары. Идти несколько километров по целику уже совсем не хотелось. Тем более, что до соседней Пинчуги оставалось 50 км, одна гора и ветер в спину. Конечно, мы поехали. И попали на 50 км «гребенки», от которой не спасала не амортизационная вилка, ни подрессоренный подседельный штырь. К тому же «одна гора» оказалась перевалом в 30 км. Так что в Пинчугу мы опять добрались по-темному, опять проехав стандартную сотню. Есть в ночной гонке своя романтика – звезды как бы танцуют в морозном небе.

Ночевали в кабинете главного механика гаража. Было тепло, сухо, пили чай и пиво с колбасой – магазины здесь работают за полночь. Утром в гости к нам зашел главный энергетик. Интересный мужик. Сам узбек с польской кровью, необычно красивый и яркий. Рассказал, что заводы по переработке леса здесь строили шведы и итальянцы. Но все они сбежали, лишь частично получив за построенное лесопродукцией. Русские челдоны – это вам не цивилизованная Европа. Сейчас этими заводами владеют местные преприниматели. А уж они-то знают, как обращаться с макчонами (еще одно самоназвание ангарцев, что в переводе с тунгусского означает – пескарь).

ПРИЕХАЛИ

Последний перегон по совершенно раскисшей «гребенке», временами переходящей в асфальт, и мы уже в Богучанах. Это районный центр и столица лесного Приангарья. Тут живут и работают наши старые друзья, у них мы и переночевали. Утром сходили в музей, потрепались для телевидения и газеты «Ангарская правда», отобедали в местном ресторане не прожаренным налимом (Саня сильно есть хотел). В музее увидели нарты. Оказывается, они современные и ими еще в 80-х годах 20 века пользовались жители соседних деревень. Длинные узкие санки сделаны без гвоздей, таскали их на лямках кержачки-лыжницы. А их мужья-охотники носили на спине понягу – доску типа станкового рюкзака с ремешками, которыми поклажа привязывалась (например, мясо убитого медведя). Все тут было деревянное: и борона, и соха, и лопата. Потому что железо стоило дороже золота. Привезти его до того, как проложили дороги (уже при советской власти), можно было только из Енисейска за 400 верст по Ангаре бечевой. Путь этот стал не популярен уже с середины 18 века, когда значительно южнее прошел почтовый колесный тракт на Иркутск через Канский и Нижне-Удинский остроги. Вот и жили здесь ангарцы, как могли. Сформировался в связи с этим своеобразный субэтнос со своими наречиями-говорами. Энтузиастами они записаны и сохранены, а существуют теперь только в разговорной речи стариков, да в глухих деревнях: «Вот, пожамкала гунишки. Мои вертоголовые так выпатраются, ажно грязь на рямугах заскорбнет. От штанов лафтаки остались, утре закурать надо. Ну, прямо запурхалась с емя». Челдонский говор – это смесь новгородских, псковских и олонецких наречий. Треть слов составляют чисто сибирские. Так что челдон – это не «человек с Дона», как считается, а русифицированное тунгусское слово, означающее, по Далю, «беглого каторжника» и разбойника. Бандитами были для тунгусов и первые казаки, захватившие их земли. И потом ссыльные, декабристы, политические, уголовники леспромхозовских оргнаборов – уже для местных русских.

Сорок километров горок и чистого асфальта (шипы жалко), поворот к железной дороге и, о, радость «носорогов»: грязь, грязь, грязь! Целых семь километров жидкой глины, брызг проезжающих мимо КАМАЗов и Андрюхиных проклятий. Кое-как добрались до станции, чуть не опоздав на поезд. Мыть байки не стали, да и негде было – так с них и капало с верхних полок прямо через чехлы. Зато проводники попались сочувственные и попутчица хорошая – терпеливая и душевная молоденькая учительница.

Проехали мы, оказывается, без учета КАМАЗа, около 500 км. И устали. Но, как сказал нам на прощание Павел Лапин: «Дорога хороша тем, что она заканчивается домом. И это хорошо!»

Благодаря государственному заповеднику «Столбы» Красноярск известен во всем мире. Это край причудливых скал, многие из которых имеют благодаря замысловатым формам соответствующие названия: Такмак, Ферма, Дед, Перья, Крепость, Львиные ворота, Манская стенка и др. Добраться сюда можно на нескольких маршрутных городских автобусах, или на машине, но большую часть пути, около 7 км., придется преодолеть пешком.

Не смотря на то, что дорога все в горку, идти по ней приятно.

Путь до Первого Столба занимает от часа до двух в зависимости от выбранного темпа и физической подготовки идущего.

Мы идем не спеша, кормим по дороге птиц.
Случается, что и белки приходят к птичьим кормушкам.

И вот мы у Первого, мы довольно рано, и картина отсутствия людей совершенно не привычна. В выходной теплый день здесь всегда людно.

Сегодня мы не планируем подъем на Первый, проходим мимо.

Спешим к Деду. Поднимемся на боковую площадку и обязательно взглянем на поражающий сходством с человеческим лицом камень.

Потом бежим к Перьям.

Поднимемся на Львиные ворота и еще раз взглянем в сторону Перьев.

С какой легкостью поднимаются на них лазающие столбисты и какими неприступными кажутся они нам.

Потом пробежим мимо Третьего Столба.

И обязательно зайдем на Четвертый столб. Там по плану отдых, горячий час из термоса и перекус.

Отдыхая можно полюбоваться отсюда на 1 Столб.

На Второй, с Митрой и Рукавицами, которые к сожалению не попали в кадр.

И на большую часть крупных скал, что «рассыпаны» со всех сторон.

Птички, пользуясь случаем, берут сразу по две орешки, чего мелочиться то, когда тут угощают.

Отдохнув, мы решаем, что сегодня нам еще мало, и двигаемся дальше.

Последний взгляд на 4 Столб.

Наш путь по заснеженным тропинкам идет дальше.

Проходя Ферму движемся к Верхопузу, этот не большой доступный для подъема камень открывает замечательный вид на многие скалы к которым мы не придем сегодня.

Вновь выпив горячего чаю (спасибо термосам) мы идем дальше, по утопающим в снегу тропам.

Акуле как всегда зимой добавили зубов.

И вот перед нами Манская Стенка.

Чуть вперед и с тропы открывается чудесный вид на голову Манской Бабы.

Побродив под сводами, усыпанных снегом ветвей мы двигаемся в обратный путь.

Тропинка вновь утопает в снегу.

Вот уже показался Второй Столб. Тут нас ожидает последний не большой подъем на видовую площадку.

Чай в термосе, к сожалению, закончился, и мы спешим к киоску в надежде, что он открыт и горячий чай взбодрит нас перед спуском.

Просто полюбоваться на это зимнее великолепие тоже приятно.

В обратный путь нас провожает полная луна на ещё светлом небе.

Спуск занимает, так же как и подъем, около полутора часов.

Когда садимся в автобус, понимаем, что все же устали.

Ноги устало, но приятно гудят.

Прощаемся, договариваясь сходить в следующие выходные в другой район Столбов.

Ведь то, что мы увидели сегодня это далеко не всё.