Новокузнецк, Абагур, Байдаевка, Подобас, Корчит, Мыски, Чеболсу, Томь, Уса, Ольжерас, Междуречье, Майзас, Нагазак, Копай, Сыркаши, Чульжан, Чекса, Калтас, Тутуяс, Кумзас, Багазак, Кырлар, Торбас, Нимнегеш, Тулун, Назас, Болотный, Теба, Бизвенка, Трехречье, Ортон…

Краевед, большой любитель природы родного края, да десяток туристов смогут теперь перечислить все названия рек, населенных пунктов из этого списка.

Но автор смог бы список этот продолжить, расширить географию для несведущего читателя, хотя бы о том же Майзасе. К основному названию надо будет добавить слова: Средний, Верхний, Нижний, там еще между ними два-три названия, которые даже автор не смог уже уточнить, как и к Ольжерасу, Назасу, Тутуясу. Это только географические названия одного района, не самого большого в нашей Кемеровской области. А все эти названия необходимо представить с номерами лагерей, лагпунктов, поселений, колоний к ним, какие бытовали на эмвэдэшном языке в сороковые, пятидесятые, шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые годы. Но и сейчас еще Томуса не освободилась от подневольных людей. Именуются нынешние лагеря местами поселения – с тем же режимом почти, что и настоящие лагеря. Обитатели этих колоний, поселений дорубливают лес там, где он чудом сохранился после столь широкомасштабного повала. Но здесь уже главное не леса, а место
их расположения. Те места и сегодня не для туристических маршрутов.

Больше сорока лагерей, зон, лагпунктов. Больше сорока тысяч »контингента» содержалось в них одновременно! От небольших» в
триста человек – до больших маток – в несколько тысяч узников, подневольных вальщиков леса, строителей. Представители всех бывших братских республик прошли через лагеря Томусы. Да прихвачены были еще и граждане ближних и дальних суверенных государств. О них наш рассказ ниже.

Но это не путеводитель для начинающего туриста, хотя мне хотелось бы, чтобы по тому тракту, который в народе здесь в конце сороковых прозвали Слезный, по тропам, берегам рек и ручьев провели юного туриста. От Новокузнецка до Томусы, а то и дальше, до самых отдаленных даже сейчас уголков, да не на комфортабельном автобусе, а пешим ходом. В автобусе этот путь сегодня займет всего два часа. В конце сороковых этапы шли сюда по четверо суток.

Это только до Чеболсу, до переправы, до слияния рек – Усы и Томи, вернее, наоборот, – от того ведь и Томуса.
В сороковые сюда туристы не ходили, да не пустили бы их в эти края. Пешим ходом вели сюда под усиленной охраной этапы, случалось, и до тысячи заключенных одним этапом. На самоходных баржах «Минин» и «Пожарский» – летом, на машинах – зимой. Круглый год! Шла поставка «контингента» в Томусу. Машины пробивались в коридоре сугробов, с бортами из снега в три метра и выше! Если машина забуксует, а это случалось по дороге часто,даже после небольшого бурана, заключенных высаживали, и они своими плечами вытаскивали технику на более твердое место. И не всегда у нас было тепло. В те годы, хорошо помню и я, Сибирь больше соответствовала своему названию по климатичес ким условиям. В лютые морозы чаще всего везли заключенных.

Казалось, что сама природа стояла на стороне тоталитарного режима, чтобы потом, по прошествии многих лет, те, кто останется жить, пройдя все ужасы ада в Томусе, помнили, что отбывали в Сибири. Этот край верно служил карательной системе и сколько еще послужит…

Аборигены здешних мест – шорцы – поначалу, видя такое нашествие, уходили подальше в тайгу, покидали свои жилища. Ну кому бы не стало страшно от такого «поломничества»? В край вечной тишины и покоя под усиленной охраной из стрелков и обученных собак вели многочисленные колонны голодных, обездоленных, озлобленных порой на весь белый свет людей, на лицевом счету которых было не меньше десяти лет как минимум, а основная масса – большесрочники – до двадцати пяти да еще по отбыванию такого срока с поселением, возможно, в этих же краях. Вели на каторгу, на верную гибель.

Их не ждали здесь благоустроенные бараки, самое спасительное жилье на первых порах были палатки, а то и шалаши, юрты из веток, землянки. По Слезному тракту останавливались на ночлег на берегах рек. Те места называли «станками». Как на большом пути сибирских извозчиков в конце того и начале этого века – до Томска двенадцать станков. Но то были заезжие дома при трактах, где можно было отдохнуть, накормить лошадей, крепко покушать и даже выпить, кто желал. А здесь станки были под открытым небом. И снег, и дождь, и ветер, и мошка, и комары – все твое!

На ночлег все же останавливались ближе к улусам – небольшим шорским поселениям. Охрана по всем ночам жгла костры, грелась сама, освещала «охраняемый» объект, чтобы, не дай Бог, ни один не ушел. Бывало, уходили. И тогда охрана лишалась поощрений по службе. Другие же солдатики сутками прочесывали тайгу, им доставалось!

Заключенным на станке приказывали «держаться теснее», то есть надо браться друг другу под руки, сидя, естественно, так и засыпали. Из барж не выпускали. Заключенных заставляли нести на себе (везли на баржах, на машинах) умерших в пути и сутки, и двое, и трое! Хоронить умерших в пути (на то был строгий приказ) только по прибытии на место. Этими первыми несчастными, которым не суждено было увидеть чудную страну под названием Томуса, и начинались безымянные сейчас большие и малые захоронения. В наши дни даже самые любопытные не найдут и мало-мальский след от них, не встретит он в наших краях того, кто эти захоронения помнит, – отбывал здесь сам или жил вольно. Мне повезло на старожилов, которые показывали на бывших заключенных и вольных рабочих, но то, что мне удалось узнать, всего лишь капля в море. Серьезного поиска здесь никто не проводил и не будет – теперь уж точно! – проводить. Кроме того, сейчас уже невозможно установить, кто там похоронен: уголовник ли, погибший в ножевой драке со своими собратьями, или лагерный сексот, зарезанный ночью, профессор ли из Москвы. Осиновые колья с номерами давно сгнили, не оставив и малейшей информации о тех, кто лежит в этой земле. Естественно, в архивах МВД, должно быть, хранятся на этот счет какие-то документы, но они нам пока недоступны. Если они есть, конечно. Я не уверен, что есть. Кому это тогда надо было – вести карту захоронений, учет по местам захоронений, где кто лежит, под каким хотя бы номером, кодом ли? Но мы точно знаем, что на этой земле покоятся десятки тысяч узников Архипелага ГУЛАГ. Солнцем сталинским согретые, они так и не дотянули свои сроки, не доработали, не дожили до того светлого будущего, во имя которого они здесь и сложили свои головушки.

Анатолий Маркин рассказывал: «Из Сталинска, из распределительной зоны в Байдаевке, нас привели к переправе через Томь. Да, где она и сейчас, но уже в виде моста железного, а тогда там ходил паром. Мы думали, что нас переправят на другой берег тем самым паромом, но нас посадили на самый берег, на гравий и продержали несколько часов в таком положении, сидя.
Группа была из пятидесяти человек. Шел дождь. Было очень холодно. За дорогу по распределительным тюрьмам и зонам мы так измотались, что не было сил даже сидеть. Нам же не сообщали, куда ведут, кого мы ждем на этом берегу. Только по пайке и можно было
определить: далеко. Пайку выдали на трое суток. Три сырых камбалы и хлеб. На берегу этот трехсуточный запас большинство из нас
проглотило. Как волки голодные были. Среди нас было несколько урок, а они вечно, как шакалы, были голодные и прожорливые. Из-за них-то и пришлось съесть все сразу, посматривали они на наши пайки. По опыту мы уже знали, что в дороге у «тихих» пайки отберут. Мы сидели, мокли под дождем. Потом увидели: к переправе со стороны города шла самоходная баржа. «Пожарский»! Подошла баржа к причалу парома. Нас погрузили в ее внутренности, в единственный ее трюм на железный пол – днище баржи. Мы оказались не первыми. Там уже было много народа, но нас втиснули всех.
Буквально втолкали! Стоя плыли двое суток. В барже было невыносимо холодно и сыро, а кому-то всю дорогу пришлось и в воде стоять. Ну и ко всему прибавим еще шесть трупов! Умерли дорогой, не вынесли душегубки. Ночевали у острова. Охрана жгла костры, грелась. Им ведь тоже холодно было, они-то наверху, на палубе.
Кто-то из заключенных взмолился, что не вынесет он ночи рядом с трупами. И это в его день рождения! Имениннику позволили выбраться из трюма на свежий воздух, погреться у костра, кто-то из охраны дал закурить. Выжил человек, оклемался, а его опять в трюм. Тут же нашлись и другие «именинники», но тем не прошло.
«Может, вы сегодня все родились?» – спросил грозно охранник и закрыл крышку трюма.
Утром баржа подошла к Шарапову логу. Это как раз напротив Чеболсу. Нас выгрузили, многие не могли стоять на ногах. Как только добрались до берега, так и свалились. Трупы приказали вытащить из баржи и нести на себе до лагеря. А где он, лагерь?
Всю дорогу шел дождь со снегом. Мы насквозь промокли. К Ольжерасу вышли к вечеру. Здесь слева на ровном пригорке стоял женский лагерь, весь берег реки был завален лесом. Начальник конвоя пошел узнать, куда нас определить. Никакого лагеря в нашем понятии здесь для нас не было. Женщины через сетку колючей проволоки кричали: «Начальник, заводи мужиков сюда, мы всех обогреем».
Какие из нас мужики были! Я прилег на мокрую траву, устал,  измотался за дорогу, да и голова кружилась от голода. На погибель сюда привели, думаю. Так и задремал. Но тут же получил пинка. «Не положено!» Но что же я такого совершил, что дремать даже здесь не положено?
За Ольжерасом-рекой несколько палаток стояло. И не понять было, то ли туристы, то ли геологи там расположились. Костры горели, едой пахло. Противоположные сопки затянуло туманом, на нас дождь льет, под ногами хлябь, болото. Ну, думаю, здесь мне и конец будет. Здесь всем конец будет!
Принесли лопаты. Надо было закопать трупы. Всем пришлось поработать. Похоронили христиан без гробов, без крестов, как пропащих собак хоронят. Страшно стало от мысли, что вот так и я однажды буду брошен здесь же, рядом, в яму. Еще холоднее стало от таких мыслей. Диким и неприютным показалось мне то место, где предстояло отбывать срок. Обувь моя за переход совсем расквасилась, расползлась, босым остался. Мог ли я быть оптимистом в те минуты? Это ведь сейчас легко вспоминать, а
каково у меня тогда на душе было! Страшно!
В сумерках уже перешли мы вброд Ольжерас и поднялись к палаткам. Что было в тот вечер – не помню, кормили ли нас, нет?
Скорее всего, я свалился на нары в палатке, прижатый с обеих сторон такими же, как и я, горемыками, и заснул с одним-единственным, наверное, желанием – не просыпаться.
Это было 4 октября 1948 года«.

В тех палатках на крутом склоне жили те, кто пришел сюда с первым этапом в марте, расконвойники, начальник лагпункта Климец и дивизион солдат. У одной из палаток к колышку была прибита дощечка от тарного ящика, на которой неуклюже было написано: «ЛО-16″. Лагерное отделение шестнадцатое. Та самая точка на карте была наверняка отмечена в кабинете министра внутренних дел.
Ему почти ежедневно отсюда шли сообщения о новых таких вот точках. И он размещал новые. Через месяц, через год таких точек на карте Томусы было так же много, как веснушек на рябом лице деревенского мальчишки. Десятки! И все они создавались здесь для блага Державы.

А до того, как эти точки на карте были отмечены, Сталинск-Товарный стал почти ежедневно принимать спецгрузы для них. Прибывали сюда вагоны-пульманы, двухосные-»столыпинские» – какая несправедливая память великому реформатору России! К зиме на станцию прибыло несколько вагонов с заключенными, а уж к весне сорок девятого сюда повалили эшелоны. Почти каждый день! И все – сюда, в Томусу! Строить город Победа! Такого нашествия город металлургов – «стальное сердце Сибири» – Сталинск не знал с эпохи строительства Кузнецкого металлургического гиганта. Город с крылатым и обжигающим сознание названием принимал на сей раз эшелоны из всех республик СССР. Но прибывшие узники, прочитав название конечного пункта их эшелона, понимали, что это не Колыма, не Норильск. Не знали они, что этот край уже приравнен к тем, считающимся могильными точкам для сотен тысяч изгоев общества с плачем поднимающейся страны. Сколько горя готовила она тем, кто прибывал на освоение этого гулаговского региона. В географических картах ГУЛАГа наш край еще не звучал. Но набирал силу. С приходом нового эшелона все больше, все сильнее, все
отчаяннее становился его голос.

На территории Западной Сибири первый трудовой лагерь – СИБЛОН появился в 1929 г. СИБЛОН – это «сибирские лагеря особого назначения». В 1935 г. СИБЛОН переименовали просто в Сиблаг. Лагуправление поначалу находилось в Новосибирске, в 1933 г. его перевели в Мариинск, в 1935 г. – снова в Новосибирск. В 1943 г. управление Сиблага окончательно перевели в Мариинск (ныне Кемеровская область). Подразделения лагеря раскинулись на территории нынешних Новосибирской, Кемеровской, Томской, Омской областей, Красноярского и Алтайского краев. Установлено около 50 крупных лагерей Сиблага 30-х годов на территории Западной Сибири.

Искитимский ОЛП (отдельный лагерный пункт) был создан в структуре Сиблага в 30-е гг. Названия лагерей постоянно менялись, чтобы усложнить поиск заключенных оставшимся на свободе родственникам. Лагерь относился к разряду промышленных подразделений, заключенные которого были заняты преимущественно на крайне вредном для здоровья производстве извести и камня (в карьере), а также на лесозаготовках и аэродромном строительстве.

Центральный штрафной лагерь в Ложке занимал ключевое положение в составе Искитимского ОЛП. Он был разделен на четыре зоны, куда направлялись заключенные из других сибирских лагерей, колоний и тюрем.

По воспоминаниям бывших выживших заключенных и охранников мы имеем следующие представления о Ложковском лагере. Зоны были обнесены высоким дощатым забором, с внешними и внутренними запретными зонами, обтянутыми колючей проволокой. Летом эти зоны постоянно боронили, не давая зарастать травой. На сторожевых вышках стояли вооруженные охранники, большинство из них были также заключенные.

В одной зоне помещались политические заключенные, в других – уголовники и штрафники, отбывающие большие сроки за особо тяжкие преступления, в особой зоне помещались женщины.
Основная работа была в карьере. Обжигали известь и добывали щебень, известь обжигали в «костровых» печах. В карьере не было особой техники, почти все работы выполнялись вручную. В ходу были такие малоизвестные сейчас инструменты, как кайло, кирка, спешня, клинья, лом и кувалда. Большие камни дробили при помощи кувалды и металлических клиньев.

Как вспоминает заключенный лагеря Анатолий Литвинкин, работа была невыносимо тяжелая, многие умирали от истощения. Заключенные бурили камни: 1600 ударов по буру – пройден 1 метр, 5 метров – дневная норма.
Ночью вольнонаемные (бывшие уголовники) взрывали камень, затем по три человека грузили его в вагоны. Норма на одного человека 3,5 куб.м. или иначе 5 тонн.
На дне карьера температура зимой доходила до минус 43-х градусов мороза. Чем глубже, тем ниже температура.
На работу заключенные выходили строем в количестве 300 человек, под охраной с собаками. Работали в известняковом карьере, глубина которого более 30 метров.
Транспортировка и отгрузка камня и щебня из забоя производились ручными тачками и вагонетками. С 1947 года постоянно курсировал между карьером и станцией, перевозя готовую щебенку и известь, единственный маленький паровозик – «кукушка».
Зона карьера и лагеря соединялась между собой специальным проходом – коридором, огороженным колючей проволокой. По этому коридору каждое утро гнали заключенных на работу. С внешней стороны коридора заключенных сопровождал конвой с собаками. Вечером по этому коридору возвращались в зону, еле-еле волоча ноги, уставшие, голодные, измученные непосильным каторжным трудом, оборванные «зэки». За ночь нужно было прийти в себя, набраться хоть немного сил, чтобы завтра снова, стиснув зубы, превозмогая боль и усталость, скоротать еще один неимоверно длинный, бесконечный день в жизни. А дней таких тягостных и беспросветных были тысячи.

В Ложковском лагере находились в заключении и довольно известные люди: Ларина, жена видного революционера Бухарина, а также жена известного военноначальника Якира Сара Лазаревна. Лариной написана книга «Незабываемое», где упоминается Ложковский лагерь как самый ужасный из всех. Быть отправленным сюда означало лишь одно – смерть. «В лагере было женское отделение на 3000 человек, – рассказывает бывший агроном подсобного хозяйства В. М. Бутченко, – Среди них, я слышал, многие были женами «врагов народа». Помню, как на утреннем разводе женщины с плачем умоляли меня именно их взять на работу в поле. Но многим и этот считавшийся легким труд был уже не по силам: ежедневно трое-четверо человек из огородной бригады умирали во время работы».

Сколько и каких людей измолола в «лагерную пыль» каторга в Ложках? Говорят, в лагере была тюрьма для особо опасных уголовников-рецидивистов, но они не ходили на работу в карьеры. П. М. Моргунова, работавшая в предвоенные годы секретарем Ложковского сельсовета, помнит, что в перепись 1939 года из лагеря подавались списки и среди них один особый – в нем не было фамилий, а только лишь номера заключенных. Чьи фамилии опасались назвать?

На окраине микрорайона Ложок г. Искитима в удивительно красивом месте течет целебный источник – Святой Ключ. Источник уже много лет является местом паломничества, куда съезжаются люди со всех районов нашего края. Его по праву можно назвать визитной карточкой не только Искитима, но и всей нашей области.

Здесь можно испробовать целительную воду из источника, а при желании – искупаться в чистой прохладной воде. Рядом недавно был заложен Храм-памятник в честь Новомучеников Российских. Строительство этого Храма по благословлению Владыки Тихона объявлено общеепархиальной стройкой. Верующие многих приходов нашей епархии не остались безучастны и вносят свою посильную лепту в строительство и благоустройство этого святого места. Тысячи и тысячи верующих людей устремляются сюда. Половники черпают и с благословением пьют воду.

В отличие от лечебных и лечебно-столовых вод, воды Святого источника можно пить каждый день, без ограничений. По данным лабораторных исследований Томского Института курортологии и физиотерапии – это пресная гидрокарбонатная натриевокальциевая вода с небольшой минерализацией. Практически полное отсутствие железа (что является редкостью в нашей области), а также отмеченное содержание растворенного углекислого газа придает воде запах свежести и превосходный вкус. Но для человека верующего главным, конечно, являются не научные показатели, а та благодатная сила и намоленность этого места, которые подают помощь и исцеление всем, с верою приходящим сюда.

История Святого ключа как благодатного источника и паломничества к нему начинается с 50-60 годов ХХ столетия с самого закрытия каторжного лагеря. И тесно связано с лагерем. Именно с тех пор существует легендарное устное придание, что на этом месте в годы лихолетья расстреляли группу священников, или даже закопали живьём. Привозили из штрафного лагеря и убивали. Маловероятным такое событие видится в 30-50-е годы ХХ столетия, в период существование трудовых лагерей по многим причинам. Но не исключено, что оно могло произойти в период гражданской войны. Такова история источника на Алтае в с. Сорочий лог, где в 1921 г была убита группа священнослужителей и верующих.

Анастасия Бирюля

Источник: Архивная служба НО

В Осинниковском лагере уборкой трупов ведал Давид Григорьевич – мужчина из кубанских казаков. Много кубанцев попало в лагеря: им не нравилась большевистская свобода и они противились, и за это их разоряли и без церемонии ссылали в отдаленные края.

Однажды утром я спросил Давида Григорьевича: «Сколько сегодня отвез?» «Сегодня наибольше – тринадцать человек» – был ответ гробокопателя и главного делателя по части погребения.

Гробов, конечно, тогда еще не делалось, погребали нагими. Был сделан для этой цели из теса большой ящик вместимостью на 4-х покойников. Была вырыта большая глубокая яма – общая могила. Из упомянутого ящика выбрасывались трупы в эту общую могилу и присыпались нетолстым слоем земли, дабы не было слышно трупного запаха. Это был первый шар, т.е. слой трупов. Чтобы наилучше использовать глубокую яму-могилу, на следующую ночь или через ночь опять погребение ночное повторялось, получался следующий слой мертвецов и так делалось пока яма не наполнялась до отказа. Тогда заготовлялась другая яма подобная и т.д.

Спустя уже некоторое значительное время, когда уже остыл первый пыл работы по уничтожению «врагов» народа, последовало из центра распоряжение, чтобы умерших лагерников нагими не хоронить, чтобы для каждого умирающего делался отдельный гроб, и копалась бы отдельная могила, чтобы кладбище было в порядке, и над могилами каждого з/к ставился бы кол с надписью фамилии, имени и отчества и дата смерти. Это был уже прогресс!

Федор Романюк. Мысли и воспоминания

Если с 1917 по 1935 было репрессировано 27 миллионов человек, а к началу войны эта цифра возросла еще на пять миллионов, особенно за годы ежовщины, то острота Чичерина станет не только понятной, но и страшной. Чтобы это понять, нужно было быть советским гражданином, нужно было перенести всё то, что мы перенесли.

В заключении, оказывая многим своим соузникам нелегальную юридическую помощь, в части подачи жалоб, кассаций и заявлений, мне пришлось очень подробно ознакомиться с сотнями «дел», которые привели несчастных в тюрьмы и концлагеря.

С точки зрения любого, так называемого буржуазного государственного права, с точки зрения любого уголовного законодательства всех времен и народов и, наконец, здравого человеческого смысла, не изуродованного марксизмом, – все эти «составы преступлений» настолько абсурдны и смешны, что кажутся анекдотами и выдумкой. Здравому уму трудно поверить, чтобы человеку, который при чтении газеты «Известия», описывавшей подробности допроса обвиняемых по делу убийства Кирова, позволил себе улыбнуться, предъявили обвинение в «потенциальном сочувствии убийцам Кирова» и осудили на пять лет.

— Душевнобольная женщина, лет 55, находившаяся в колонии для умалишенных более 10 лет, была переведена в Сиблаг на пять лет за то, что плюнула на портрет Сталина. Она и в лагере продолжала бранить большевиков и за каждым ругательством швыряла в воздух камнями. При Ежове ее, кажется, расстреляли.

— Глухонемой попал в лагерь на пять лет за то, что кому-то мимикой показал на портрет Ленина или Сталина, приделывая им своими пальцами рога.

— Зубной врач-еврей, старик лет под 70, попал в Яйский лагерный пункт на три года за регулярное посещение синагоги.

— Матросик с какого-то советского парохода без разрешения капитана в Гдыне сошел на берег. Заподозренный в попытке к побегу за границу матросик был расстрелян, а всех его родственников, числом около 15 человек, с «пятерками» и «тройками» загнали в Сиблагери.

— Бухгалтер московского треста Сокольский позволил себе назначить свидание с машинисткой этого же треста Калябиной на Красной площади у остановки трамвая. Машинистка запоздала на 10 или 15 минут, и наш бухгалтер вынужден был пропустить несколько вагонов трамвая, вглядываясь в молодых женщин. На него обратили внимание агенты НКВД и пригласили на Лубянку. Через пару месяцев бухгалтер имел 10 лет по 8 пункту 58 статьи (подозрение в подкарауливании членов правительства с террористической целью) и по Великому сибирскому пути ехал на восток.

— Член партии, отдыхавший в Сочи, имел неосторожность забрести в зону, за которой «почивал вождь мирового пролетариата». Выскочившие из-за кустов агенты ГПУ схватили растерявшегося коммуниста и потащили в ГПУ. Через несколько месяцев Сочинский курортник ехал с нами в одном поезде на восток. (Подозрение в террористических намерениях).

— Двое часовых дежурили у Красных ворот, ведущих в Кремль. Переодетый агент НКВД предъявил им фальшивый пропуск – его пропустили в Кремль. Провинившихся часовых отдали под суд. Одного расстреляли, а другого с «десяткой» прислали к нам в Заполярье.

— Бывший «кулак», находившийся в ссылке на Урале, за чтение Библии среди ссыльно-поселенцев был переведен в Сиблаг на пять лет за «контрреволюционную агитацию».

— Рабочий одного лесопильного завода, Митяев, получил пять лет концлагерей за «контрреволюционную пропаганду»: уклонился от подписки на заём.

— Бухгалтер одного сибирского комбината имел немецкую фамилию Киндерман и – отчество Карлович. Ему создали дело и дали 10 лет.

— Колхозник Карпович за отказ сотрудничать сексотом в пограничном с Польшей городке был наказан пятью годами за «подозрение в шпионской деятельности».

— Строительный техник Великанов из Воронежа имел пять лет за «антисоветскую агитацию», выразившуюся в том, что в кругу своих сослуживцев по техническому отделу назвал Калинина «заведывающим советской властью».

— Известного богослова и математика Павла Флоренского, за отказ отречься от священнического сана, осудили на десять лет. И так далее, и так далее…

60% всех дел, с которыми мне пришлось познакомиться, были созданы в подвалах НКВД и подписаны под разными угрозами, избиениями и пытками.

— Механика-подводника Черноморского флота Максимова, человека огромного роста и внушительной силы пытали шесть палачей. Ему клали на грудь доски, по которым били потом пудовыми гирями. Когда у него горлом пошла кровь, он согласился подписать обвинение.

— Командующего Черноморским флотом Орлова и 40 других командиров расстреляли, Максимову же дали 15 лет. На вопрос, за что же ему столько дали, он отвечал: «Не знаю».

— Бывшего редактора одной столичной газеты пытали сиденьем на стуле. После трехсуточного сидения у него стала выпадать прямая кишка.

— Инженера Смирнова из-под Москвы заставили стоять возле самой стены, касаясь ее лицом и носками ног. После трехдневного беспрерывного стояния и нескольких обмороков с пытками обвинение во «вредительстве» было подписано. Смирному дали 15 лет и прислали в Заполярье.

— Группу латышей из-под Томска обвинили в «сочувствии в организации Папой Римским крестового похода против СССР». Их приговорили к высшей мере наказания, всех перевязали и с резиновыми «грушами» во рту повезли в лес расстреливать. 10 или 11 приговоренных были расстреляны, а оставшемуся Алкснису в последнюю минуту расстрел заменили 10 годами. Потом он часто вспоминал: «Этой резиновой «груши» я никогда не забуду!».

Когда в 1938 году он отбыл последний год, Москва прислала ему еще пять лет. Он в отчаянии собирался было покончить с собой, но прошло некоторое время, Алкснис превозмог себя и снова потянул лагерную лямку. Он работал по технормированию и это спасало его от тяжелой физической работы.

— Одного арестованного пытали таким способом: его в вертикальном положении подымали вверх и задней частью туловища быстро опускали на бетонный пол. От такого удара у человека обрывались внутренности, шла кровь горлом и носом. После нескольких «посадок» пытаемый потерял сознание.

Иногда обвиняемым удавалось, проходя через какой-нибудь суд или трибунал, заявлять, о том, что его пытали в НКВД. Суд ему отвечал:

— Не клевещите, гражданин, на органы государственной безопасности. На вас нет никаких следов от выдуманных вами же пыток, да вам никто и «верить не станет. Советская власть – это не какие-нибудь капиталисты или фашисты, где всё основано на терроре и насилии. У нас этого нет, не лгите, гражданин!

— Инженера Кульчицкого пытали особым образом. Когда следователь угощал его вкусными пирожками со сладким чаем и ароматной сигарой, из соседней комнаты начали раздаваться душераздирающие крики его жены и малолетней дочери.

«Слышите, Кульчицкий, если вы не подпишете всего, что мы вам предложили, эти крики будут еще ужаснее! Пожалейте их…».

Инженер потерял сознание. Его привели в чувство и снова предложили подписать протокол об организованной им большой вредительской группе.

Что делали в НКВД с его женой и девочкой, он так и не узнал. В лагерь его привезли с 15 годами.

Наиболее страшными были пытки в московском Лефортовском отделе Лубянки.

Москвичи хорошо знали, что значит слово Лефортово. Некоторым следователь говорил:

— Ну, что же – раз вы, гражданин, не сознаетесь, придется отправить вас в Лефортово.

Многие туда попадали, но выходили оттуда единицы.

Заключенного 3. ночью вывели из тюрьмы, посадили в автомобиль и повезли… на кладбище. Возле ворот кладбища машина остановилась, и чекисты стали о чем-то шептаться. Прошло несколько страшных минут. Потом машину повернули обратно и привезли его снова 8 тюрьму. На следующий день его вызвали к следователю. Дрожащей рукой несчастный подписал сочиненное следователем обвинение. Следователь чуть заметно ухмылялся.

— Агронома И. пытали бессонницей. В продолжение нескольких суток ему не давали спать. На третью ночь агроном впал в забытье. Его обливали холодной водой, давали нюхать нашатырь, щекотали в носу, но пытаемый не приходил в себя. Наконец, его разбудили пинками в бок и подбородок. Агроном схватил ручку, подписал поданный ему протокол и снова погрузился в забытье. В камеру привели его под руки спящим… Он был похож на мертвеца.

— Заключенного О. избивали валенком со вложенной в него 5 килограммовой гирей. Били в область почек и живота. В концлагере он прожил всего один год.

Когда меня обвиняли в антисоветских разговорах и настроениях, я сказал своему следователю:

— В таком случае вам придется арестовать почти всех граждан СССР, так как они так же думают и настроены, как и я. Если вы, закрыв глаза, опустите свою руку на любую улицу любого города СССР и возьмете любой десяток первых попавшихся вам граждан и спросите их, они вам скажут то же, что и я.

— Да, – ответил мне следователь, – это верно. Но они молчат, а вы болтали языком.

Отрывок из К.Петрус «Узники коммунизма».

Год изготовления: 1935-1936

Выполнен заключенным художником И.П.Сухановым.

Биография: Иван Петрович Суханов (1881—1942), архитектор, художник. Родился в с.Новодевичье Симбирской губернии. Окончил Рижский политехнический институт со званием инженер-архитектор (1910). Поступил в Петербургскую академию художеств на архитектурное отделение в мастерскую профессора Л.Н.Бенуа (1914). С 1916 работал в проектных организациях Москвы. Преподавал, участвовал в художественных выставках.

Арестован 04.12.1934, в заключении в Сиблаге (Темиртау; 1935 — сер. 1936), переведен в проектное бюро Дмитлага на строительстве канала Москва—Волга, затем в Ухтпечлаге (Чибью, Коми АССР). Освобожден досрочно по зачетам 08.11.1938. Вновь арестован в 1942, выслан в Темиртау. Умер в больнице г.Барнаула.

Взято с Мемориала

18 и 26 мая 1933 года, в ходе операции ОГПУ 1933 года по чистке больших городов европейской части СССР от «деклассированного элемента» – бродяг, проституток, мелких воришек и т.п., на этот пустынный остров было высажено для дальнейшего распределения по таежным лесозаготовительным пунктам вдоль притоков Оби 6114 человек. До конца июня около 2000 из них умерли здесь от голода, холода и болезней.

В конце 1932 – начале 1933 г. ОГПУ приступило к разработке крупнейшей после 1930 – 1931 г. репрессивной акции, направленной против крестьянства. Начало ее было положено массовой высылкой сельского населения из районов Украины, Закавказья, Северо-Кавказского и Нижне-Волжского краев. Депортации подверглось население не только охваченных голодом западных, но и других регионов страны, где органы ОГПУ, заручившись поддержкой местных партийно-советских властей, принимали соответствующие решения. Одновременно разворачивалась «чистка» крупных городов: в связи с объявленной паспортизацией принудительно выселялись горожане, признанные «деклассированным элементом». Параллельно осуществлялась подобная «очистка» приграничных районов, а также «разгрузка» мест заключения и лагерей ОГПУ. Все эти потоки принудительной миграции руководство ОГПУ решило направить в единое русло, объединив их в так называемый новый контингент. Ранее созданные спецпоселения с преимущественно крестьянским по составу населением планировалось превратить в трудовые поселения с пестрым социальным составом – от «кулаков» до «рецидива». Трехлетний опыт организации труда «раскулаченных» предполагалось применить в целях колонизации северных и восточных районов страны. В качестве таковых намечались районы Нарымского севера и Северного Казахстана, куда первоначально предполагалось депортировать в течение 1933 г. до 2 млн чел. – по 1 млн чел. в каждый регион.

Западно-Сибирский крайком ВКП(б) негативно отреагировал на полученное по каналам ОГПУ предложение о размещении в северных районах Западной Сибири 1 млн чел. Секретарь крайкома партии р. Эйхе в направленной на имя И. Сталина телеграмме доказывал невыполнимость этого замысла, считая возможным принять не более 300 тыс. чел., что соответствовало численности вселенных туда спецпереселенцев в 1930 – 1932 гг.

Отвечая на запрос И. Сталина по существу опасений руководства Западно-Сибирского края, Г. Ягода в письме от 13 февраля 1933 г. отстаивал первоначальные наметки ОГПУ, подчеркивал освоенческие аспекты плана, намерение использовать «новый контингент» преимущественно в сельском хозяйстве, на промыслах, добыче рыбы, лесозаготовках и т.п.

Одновременно Г. Ягода представил подробную докладную записку в Политбюро, в которой также шла речь об организации новых поселений с общей численностью их жителей 1 млн чел. Однако обоснованность расчетов ОГПУ продолжала оставаться под сомнением. 10 марта 1933 г. Политбюро приняло промежуточное решение: «Принять в основном предложение ОГПУ об образовании трудовых поселков в районах Западной Сибири и Казахстана (по 500 тыс. чел. в каждом крае). 2. Предложить комиссии в составе тт. Ягода (созыв), Межлаука, Благонравова, Чернова, Гринько, Яковлева, Фомина, Бермана рассмотреть и произвести проверку заявок ОГПУ, установив окончательно цифры, и дать проект постановления по всему вопросу в целом. Срок работы комиссии – 5 дней».

Почти месяц продолжалась межведомственная «увязка» вопросов, касающихся реализации принятого решения, в то время как эшелоны с «новым контингентом» уже двигались с запада на восток. Наконец, 1 апреля 1933 г. Политбюро ЦК ВКП(б) своим постановлением одобрило скорректированный план организации трудовых поселений ОГПУ. Оформленное затем «в советском порядке» как постановление СНК СССР от 20 апреля 1933 г. оно сохранило на себе печать поспешности и ведомственного давления ОГПУ. До конца 1933 г. документ неоднократно подвергался корректировкам. Тем не менее, несмотря на некоторые издержки, ОГПУ удалось добиться главного: сосредоточить в своих руках громадные материально-финансовые и людские ресурсы и упрочить тем самым свое политико-экономическое положение.

Данное постановление явилось следствием изменившейся политики в верхних эшелонах власти в вопросе о социальной направленности карательных акций. Первоначально планы ОГПУ строились на том, что «выселяемые кулаки» составят основной контингент репрессированных и высланных с целью колонизации северных районов. Однако весной 1933 г. сталинское руководство стало проявлять обеспокоенность масштабами новой кампании «раскулачивания», которая грозила повторением ситуации весны 1930 г., когда деревенская жизнь и производство были ввергнуты в состояние крайней нестабильности. Для исправления положения потребовалось резко сократить масштабы репрессий в деревне. Другой причиной «головной боли» карательных ведомств являлось кризисное положение мест лишения свободы, тюрем, прежде всего, которые были переполнены. Согласно постановлению СНК СССР от 11 марта 1933 г. органам ОГПУ и наркомюстам республик предписывалось начать незамедлительную разгрузку пенитенциарной системы за счет высылки уголовного элемента. Так, только по Украине, Северному Кавказу, Центрально-Черноземной области и Нижне-Волжскому краю требовалось вывезти во вновь организуемые спецпоселки более 80 тыс. лиц, осужденных на срок до трех лет.

В последующем, стремясь достигнуть максимальной «разгрузки» мест заключений (наполовину) и сочетать решение этой задачи с использованием труда заключенных в трудпоселках, советское правительство и ЦК ВКП(б) в совместной инструкции от 8 мая 1933 г. № П-6028 потребовали от ОГПУ при организации трудпоселений ориентироваться прежде всего на уголовный элемент, а не «раскулаченных». Такой подход потребовал значительной корректировки правительственного постановления от 20 апреля 1933 г., в котором все ресурсы и средства рассчитывались исходя из численности депортируемых в 1 млн чел.

Судя по показаниям начальника СибЛАГа Горшкова, представленным комиссии Западно-Сибирского крайкома партии, расследовавшей «назинскую трагедию», масштабы операции по вселению в восточные районы Союза ССР «нового контингента» неоднократно пересматривались. Горшков отмечал: «В феврале месяце я был в командировке в Москве и там получил распоряжение соответствующих органов о переселении 3 000 000 чел. … Затем, через пару дней, стало известно, что будут идти 2 млн чел. – 1 млн в Казахстан и 1 – в Западную Сибирь. Директивными органами было дано указание, чтобы проработали финансовые вопросы и относительно тех материалов, которые потребны для этой операции. Причем было указано, чтобы сделать это по возможности дешевле. Было проработано несколько вариантов, затем была создана комиссия ЦК, затем вопрос разбирался в Госплане и там все минимальные требования, которые предъявило ОГПУ, как я знаю, были еще значительно срезаны… Когда я приехал сюда, то цифра поселенцев изменилась… 500 тыс. чел. в Казахстан и 500 тыс. чел. к нам в Западную Сибирь».

По данным начальника Отдела трудпоселений СибЛАГа И. Долгих, планы депортации в Западную Сибирь менялись следующим образом (согласно уведомлениям ОГПУ и ГУЛАГа): 7.02 – 1 млн чел., 11.03 – 500 тыс., 15.05 – 375 тыс., 19.05 – 360 тыс., 22.05 – 350 тыс., 25.05 – 340 тыс., 5.06 – 300 тыс., 29.06 – 200 тыс., 31.07 – 100 тыс. чел. В результате операции 1933 г. в Западной Сибири фактически было размещено 132 тыс. чел. «нового контингента».

Озабоченность регионального руководства ситуацией с расселением в северных комендатурах «нового контингента» имела серьезные основания. Во-первых, эшелоны с выселяемыми из европейской части страны в сибирские пересыльные комендатуры (Омск, Томск, Ачинск) начали прибывать с середины апреля 1933 г., т.е. до официального утверждения этой операции правительством, а, следовательно, без подкрепления соответствующими ресурсами и фондами. Последние запаздывали на месяц и более, к тому же поступали в недостаточном объеме. Во-вторых, руководство СибЛАГа и партийно-советские органы края были застигнуты врасплох массовым поступлением эшелонов с так называемым соцвредным элементом (деклассированные горожане вперемешку с уголовниками), что требовало особых мер по размещению и организации труда «нового контингента». Было принято решение основную массу «соцвредных» направить в самую отдаленную Александро-Ваховскую комендатуру, имевшую статус штрафной. Заботясь в первую очередь о том, как быстрее «протолкнуть» социально опасный контингент на север, карательные и партийно-советские органы не имели четкого представления о мерах его «трудового перевоспитания». Более того, в записке Н. Алексеева на имя Г. Ягоды выражалось неверие в конечную цель гигантской операции по переброске на север деклассированных и уголовников – освоение ими необжитых территорий (годом позднее это будет, хотя и в смягченных формулировках, официально признано в секретном приказе ОГПУ от 16 апреля 1934 г.).

В ответной телеграмме от 27 мая 1933 г. начальник ГУЛАГа М. Берман сообщал: «Дальнейшее направление Вам деклассированного элемента не предполагается, повторяю, не предполагается. С вашим предложением о расселении этого контингента в отдаленных изолированных районах согласен… В отношении деклассированного соцвредного элемента необходимо в ближайшее время установить лагерный режим. Организацию трудкоммун считать нецелесообразным». Однако, несмотря на уверения, деклассированные продолжали поступать в больших количествах, чем прежде.

28 июня 1933 г. Алексеев и Горшков вновь телеграфировали руководству ОГПУ и ГУЛАГа о том, что данные Центром обещания не выполняются. Но и этот «сигнал» не изменил ситуацию, что подтверждает рапорт сотрудника Омского оперсектора ОГПУ в СибЛАГ от 23 июля 1933 г. В нем, в частности, отмечалось: «Из состава (прибывшего из Москвы 16 июля 1933 г. в количестве 1 719 чел.) имеется значительная часть инвалидов, стариков и женщин с малолетними детьми… По неточному определению, из всего контингента примерно 30-35% рецидива, воров, проституток, бродяг и прочих».

В подобных условия катастрофа, случившаяся в районе деревни Назино Александровского района, была «запрограммирована». В конце апреля из Москвы и Ленинграда в Западную Сибирь были отправлены на поселение т.е. деклассированные элементы (городские низы) и часть рецидивистов, осевших в этих городах. Прибыв в Томскую пересыльную комендатуру, они находились там еще около недели. В середине мая началась «разгрузка» комендатуры: «новый контингент» погрузили в несколько барж и речным караваном в два приема отправили в штрафную Александро-Ваховскую комендатуру. 18 мая первый и 26 мая второй караван прибыли в расположение комендатуры и руководство последней по согласованию с районными органами приняло решение о высадке «контингента» на речной остров на Оби у устья речки Назиной. Уже с первых дней дезорганизованная масса прибывших, ослабленная длительной дорогой (три недели) и фактическим отсутствием питания погрузилась в хаос: смертность приняла громадные размеры, усугубляясь убийствами и мародерством.

Официальная информация о событиях вблизи д. Назино по служебным каналам поступила со значительным опозданием. Комендант каравана, направленного из Томска в Александро-Ваховскую комендатуру, Колубаев представил докладную записку о случившемся коменданту Томской пересыльной комендатуры Кузнецову. В этом документе, кроме сухо изложенных фактов, содержатся и эмоциональные характеристики: «…остров представлял собой что-то УЖАСНОЕ, ЖУТКОЕ (выделено самим Колубаевым. – Ред.)».

Начальник отдела трудпоселений СибЛАГа И. Долгих узнал о событиях на о. Назино только 3 июня, т.е. почти две недели спустя с начала трагедии. Информация о происшедшем на острове шла и по партийным каналам. Член бюро Александровского РК ВКП(б) Власов, командированный для участия в размещении трудпоселенцев, стал непосредственных очевидцем трагических событий. После того, как 29 мая бюро райкома заслушало доклад коменданта Александро-Ваховской комендатуры Цепкова, и инцидент получил «партийную огласку», Власов направил секретарю Нарымского окружкома ВКП(б) К. Левицу докладную записку с подробным описанием случившегося на острове.

Информация Власова поступила в крайком ВКП(б), откуда была направлена для сведения руководству ОГПУ и СибЛАГа. 14 июня 1933 г. полпред ОГПУ Н. Алексеев и начальник Управления СибЛАГа Горшков на запрос крайкома ВКП(б) о событиях в Александро-Ваховской комендатуре дали следующий ответ: «Повторно затребованы объяснения от Александро-Ваховской комендатуры о допущенных случаях преступной небрежности при приеме партий деклассированных».

Примечательно, что И. Долгих, выехавший 7 июня 1933 г. с бригадой партийно-советских работников для обследования северных комендатур, находился все эти дни в спецпоселках южнее Колпашево (административный центр Нарымского округа). Только после запроса крайкома о событиях на острове И. Долгих получил указание ОГПУ немедленно выехать в Александро-Ваховскую комендатуру, куда и прибыл 20 июня 1933 г.

Документы свидетельствуют о том, что «вялая» реакция руководства СибЛАГа на назинскую трагедию сменилась на активную лишь после вмешательства партийных органов. Секретарь Нарымского окружкома ВКП(б) К. Левиц прямо свидетельствовал об этом: «Мы считаем, что приезд Долгих был вызван нажимом крайкома на Сиблаг в результате наших телеграмм и докладных записок крайкому».

Формулировку «повышение смертности среди рецидивистов» можно рассматривать как свидетельство взаимного нежелания ОГПУ и краевых властей дать принципиальную оценку назинской трагедии. Иначе трудно объяснить, почему в таких неопределенных выражениях констатировалась смертность среди «нового контингента» в Александро-Ваховской комендатуре, составившая за период с 18 мая по 18 июня 1933 г. (по данным самой комендатуры) от 1,5 до 2,0 тыс. чел. От общей численности вновь прибывших (6 тыс. чел.) это составляло не менее 25%. И. Долгих настаивал на том, что сведения о смертности преувеличены медперсоналом и бригадирами из числа самих деклассированных «с определенными политическими целями».

К этому времени Нарымская окружная контрольная комиссия провела свое расследование событий в Александро-Ваховской комендатуре. В принятом ею 21 июня 1933 г. постановлении «О результатах проверки состояния работ по хозяйственному устройству трудпереселенцев в Александровском районе определялась мера наказания виновных: коменданту Цепкову был объявлен строгий выговор с предупреждением, трем работникам районного звена (пос. Александрово), ответственным за расселение трудпоселенцев, – выговор, окружному прокурору вменялось в обязанность произвести «глубокое расследование» по существу этого дела.

Местные власти пытались навести «порядок» в комендатурах путем применения жестких репрессий. Еще 7 марта 1933 г. в телеграмме, направленной в ЦК ВКП(б) на имя И. Сталина, Р. Эйхе высказал мнение о необходимости дать тройке Полномочного представительства ОГПУ по Западно-Сибирскому краю право применять высшую меру наказания в отношении лиц, уличенных «в контрреволюционной деятельности». Тогда реакции Москвы не последовало. Повторная телеграмма Р. Эйхе, направленная в ЦК в начале июля 1933 г., достигла цели. 15 июля 1933 г. Политбюро приняло решение о предоставлении тройке ПП ОГПУ под личным председательством Полномочного представителя ОГПУ по Западной Сибири права «применения высшей меры социальной защиты в отношении бандитских элементов, терроризирующих местное население и уже осевших трудпоселенцев».

С мая по октябрь 1933 г. к судебной ответственности по Александро-Ваховской комендатуре было привлечено 84 чел., из них к высшей мере наказания – 34 чел., в том числе – 11 «за людоедство», 23 – «за мародерство и избиения».

Руководство СибЛАГа рассчитывало, вероятно, исчерпать «назинский инцидент» рассмотрением вопроса на бюро крайкома партии, после чего ограничить его узковедомственными рамками. По возвращении из длительной командировки по северным комендатурам И. Долгих подготовил подробный доклад о положении в Александро-Ваховской комендатуре и принятых мерах по его урегулированию. Доклад со всеми материалами был представлен в Полпредство ОГПУ по Запсибкраю, 11 июля 1933 г. вручен начальнику ГУЛАГа М. Берману, следовавшему через Новосибирск на Восток. Было сделано все возможное, чтобы свести поиск виновных в трагедии на о. Назино к служебному расследованию коллегией ОГПУ персональных дел Кузнецова и Цепкова.

Однако ситуацию круто изменило письмо В.А. Величко партийному руководству (в ЦК и Крайком партии). Инструктор-пропагандист Нарымского окружкома партии В. Величко в начале августа 1933 г. был направлен в Александро-Ваховскую комендатуру для сбора информации о положении в трудпоселках. Судя по датировке письма (с 3 по 22 августа 1933 г.), он в течение длительного времени самостоятельно расследовал назинский инцидент и последовавшие за ним события. Как показало сравнение собранных им фактов с материалами официальных комиссий (Долгих от СибЛАГа, Старикова и Эйна от Нарымского окружкома партии), В. Величко не только достоверно воспроизвел картину случившегося (различия в деталях не существенны), но и сделал более глубокие, чем у других, выводы о причинах, характере и последствиях трагических событий в Александро-Ваховской комендатуре. Во-первых, он обосновал вывод о том, что событиями на самом о. Назино трагедия расселения «нового контингента» не исчерпывалась, она продолжалась в таежных поселках – на местах расселения высланных. Во-вторых, В. Величко заострил вопрос, от которого постоянно уходили работники ОГПУ, – о значительных ошибках и просчетах, допущенных в ходе операции по очистке городов от деклассированного элемента (неправомерная высылка части лиц, в том числе коммунистов). Главный вывод его сводился к тому, что «сорвано трудовое поселение и освоение Севера на этом участке и сорвано с таким скандалом». Наконец, В. Величко предал материалы своего расследования широкой (по тому времени) огласке – направил письма по трем адресам: И. Сталину, Р. Эйхе и секретарю Нарымского окружкома К. Левицу. Таким образом, события вышли за рамки карательного ведомства, им была придана партийно-политическая окраска. О том, что письмо дошло до И. Сталина, свидетельствует факт обсуждения изложенных в нем событий на заседании Политбюро, правда, почти с полугодовым интервалом, в марте 1934 г.. В «особой папке» Западно-Сибирского крайкома сохранился машинописный экземпляр письма с автографом автора.
Местные власти вынуждены были остро реагировать на «сигнал»: 15 сентября 1933 г. специальным постановлением бюро крайкома была создана комиссия во главе с председателем краевой контрольной комиссии ВКП(б) М. Ковалевым «по заявлению т. Величко». Она работала почти полтора месяца и подтвердила достоверность изложенных В. Величко фактов. Личность В. Величко и его действия неоднозначно воспринимались в партийных кругах. Преобладало стремление преуменьшить значение поступка рядового инструктора окружкома. В качестве типичной можно рассматривать реакцию секретаря Нарымского окружкома К. Левица, считавшего, что инструктор перешел грань своих должностных полномочий. Естественно, что при таком отношении В. Величко партийной карьеры не сделал – до 1937 г. он оставался в должности инструктора окружкома, с которой был уволен по причине «неудобности». Из материалов Нарымского окружкома за 1934-1937 гг. следует, что и в эти годы В. Величко проявлял характер, по его докладным письма и заявлениям о нарушениях национальной политики, разложении номенклатуры и т.д. окружком принял несколько решений. Дальнейшая его судьба была относительно благополучной. Он стал членом Союза писателей, дожив до глубокой старости.

По докладу комиссии М. Ковалева бюро крайкома партии приняло 1 ноября 1933 г. постановление. В преамбуле документа указывалось, что приведенные в письме факты «в основном подтвердились». В постановляющей части одобрялись принятые ОГПУ репрессивные мероприятия в отношении работников среднего звена СибЛАГа, непосредственно проводивших операцию по расселению трудпоселенцев в Александро-Ваховской комендатуре, а также содержались достаточно жесткие определения в адрес руководства СибЛАГа. Начальнику СибЛАГа А. Горшкову был объявлен строгий выговор «за отсутствие должной распорядительности в деле организации расселения деклассированного элемента». Такая оценка деятельности Горшкова отразилась на последующей его карьере – 22 ноября 1933 г. в связи с реорганизацией управления СибЛАГа он был освобожден от занимаемой должности. Строгому взысканию также подвергся начальник ОТП СибЛАГа И. Долгих. Однако он удержался в должности, в которой пребывал до 1937 г., а затем был откомандирован в Красноярский край. К началу 1950-х гг. Долгих дослужился до поста начальника ГУЛАГа.

Комиссия Ковалева пришла к заключению, что деклассированные в значительной массе не были приспособлены к физическому труду и не имели достаточного хозяйственного опыта, а потому не могли являться тем контингентом, который бы «крепко осел» в северных районах. Однако принципиальной оценки гулаговский «опыт» освоения Севера путем массового расселения деклассированных не получил. Обобщающих оргвыводов не последовало. В постановлении бюро крайкома предлагалось проработать лишь конкретный вопрос о целесообразности дальнейшего пребывания деклассированных трудпоселенцев нового поселения в Александровской комендатуре «на предмет вывода их оттуда и расселения по другим местам». И лишь позднее, весной 1934 г., сами чекисты признали провал своего грандиозного начинания годичной давности. В приказе ОГПУ от 16 апреля 1934 г. отмечалось, что при «выселении в спецпоселки в 1933 г. кулаков, а также контрреволюционного, воровского и бродяжнического элемента» допускались нарушения, а «освоение одиночек из числа городского деклассированного элемента в условиях спецпоселков не дает должных результатов». В решении четко проступает тень трагедии в Александро-Ваховской комендатуре.

По материалам С.А. Красильникова

СИБЛОН появился на свет в 1929 г., прежде, чем коммунисты придумали перекрестить свои концлагеря в ИТЛ. В 1935 г. СИБЛОН переименовали в Сиблаг. Лагуправление поначалу находилось в Новосибирске, в 1933 г. его перевели в Мариинск, в 1935 г. обратно в Новосибирск, в 1937 г. опять в Мариинск, в 1939 г. обратно в Новосибирск. В 1943 г. управление Сиблага окончательно перевели в Мариинск (ныне Кемеровской области).

СИБЛОН/Сиблаг «простёр совиные крыла» от Иртыша на западе, до Енисея на востоке, но его ядром была полоса вдоль Транссибирской железной дороги, от Новосибирска до Мариинска, и несколько дальше на восток (включая станции Тайга, Юрга, Яя, Суслово и многие другие).

Это были лесоповальные зоны, численностью, видимо, 500-1000 узников каждая. Видимо, этих зон было не более десяти. По архивным данным, в этой части СИБЛОНа/Сиблага велось также дорожное строительство.

В лагерях царили «патриархальные» нравы. «Провинившихся» узников летом «ставили на комара», то есть привязывали к дереву и так оставляли, пока комары и мошка не высасывали всю кровь.

Линию Кузнецк – Баюново так и не начали строить, поскольку проведенные в 1916/17 гг. дополнительные изыскания дали не удовлетворительные результаты, и все внимание решили сконцентрировать на сооружение двух других линий.

В 1916 г. после проведения окончательных изысканий началось строительство железной дороги Кольчугино – Кузнецк, срок окончания которой был намечен на 1919 г. Одновременно приступили к сооружению линии Кузнецк – Тельбесс. Однако успели выполнить лишь небольшое количество работ на участке Кузнецк – Туштулеп, необходимого для строительства металлургического завода, и в конце 1918 г. в связи с сокращением финансирования, работы были ликвидированы. По этой же причине приостановили сооружение участка Прокопьевские копи – Кузнецк. Высвободившихся рабочих и служащих перевели на строительство линии Кольчугино – Прокопьевские копи. Дорога строилась в спешке, при слабом финансировании, а значит по облегченным техническим нормам, с сооружением большого количества обходов (на линии имелось 64 версты временных обходов при общей длине линии 134 версты), с использованием большей частью бывшего в употреблении укладочного материала.

В 1920-е гг. железная дорога в таком состоянии не могла обеспечить транспортировку угля, столь необходимого для восстановления промышленности. На достройку линии была переброшена первая бригада Сибирской трудовой армии, силами которой за несколько месяцев 1921 г. железнодорожный путь от Кольчугино до Усят (Прокопьевские копи) был приведен в удовлетворительное состояние. Несмотря на большой объем выполненных работ, железнодорожная линия не отвечала требованиям эксплуатации (на некоторых участках отсутствовали укрепления насыпи, имелись временные обходы, не была завершена балластировка). Поэтому на протяжении нескольких лет линия достраивалась, была доведена до Кузнецка и в 1926 г. сдана в эксплуатацию.

Для соединения Кузнецкого металлургического завода с железорудными месторождениями, расположенными в верховьях реки Кондомы в феврале 1934 г. началось строительство линии Мундыбаш – Таштагол (Горно-Шорская железная дорога). Она стала продолжением строящейся железной дороги Кузнецк – Мундыбаш (Тельбесс). Сооружение участка до Таштагола осуществлялось силами заключенных и спецпереселенцев Горно-Шорской комендатуры Сиблага, а в 1938 г. для достройки линии был создан Горно-Шорский ИТЛ. К концу 1940 г. строительство завершилось.

В декабре 1940 г. начались подготовительные работы к строительству железнодорожной линии, соединяющей Сталинск с Барнаулом (Артышта – Алтайская). Строительство было приостановлено начавшейся Великой Отечественно войной и возобновилось только в 1946 г., а осенью 1952 г. линия была сдана в постоянную эксплуатацию. В дальнейшем планировалось продление железной дороги от Артышты через Антоновскую площадку, где предполагалось строительство второго металлургического завода, и далее мимо Байдаевских угольных копей с примыканием к проектируемой линии Сталинск – Абакан.

В первой половине XX в. происходит усиленное индустриальное и транспортное освоение Кузнецкого угольного бассейна. Были проведены изыскания и составлены проекты основных железнодорожных путей. Часть проектов была реализована, остальным предстояло воплотиться в жизнь в ближайшее время.

С.В. Андрюкова
Томский государственный архитектурно-строительный университет
г. Томск

Появление лагерной системы оказалось детерминировано, во-первых, уровнем развития России, во-вторых, идеологической базой большевиков, пришедших к власти, в-третьих, особенностями российского менталитета, где ведущим принципом являлись «авось» и «может быть, обойдется».

Корнями в лагерное прошлое уходят многие современные экономические, социальные, духовные конфликты, взорвавшие общество в послеперестроечный период. В экономической сфере это выразилось в низком качестве многих технологических проектов. Неквалифицированный труд лагерных рабочих привел к созданию некачественных сооружений, вызвавших быстрое их старение и аварийные ситуации на многих предприятиях. В Кузбассе от этого страдали шахты, заводы, где техническое и технологическое обеспечение созданных руками заключенных строений, техники, не выдерживало нагрузок, приводило к трагедиям. В аграрном секторе это проявилось в уникальном явлении передаче местным органам власти территорий и построек закрывавшихся лагерных зон, на базе которых создавались совхозы. В Мариинском районе, например, практически все расформированные отделения Сиблага превратились в совхозы, как например, лагпункт № 1 в с.Первомайском, ставший совхозом «Победитель». Вновь образованным совхозам, лагерем передавались земли, скот, постройки, люди.

Из исследователей истории советского периода практически никто не объяснил, в силу каких причин в начале 60-х годов в стране резко увеличилось число совхозов. Ссылаются на постановления партии о развертывании совхозного движения, однако всем понятно, из ничего создать совхозы нельзя. Будучи государственными учреждениями, они находились на его полной дотации. Выход был найден (не пропадать же добру), их материально-техническая база полностью представлена лагерным хозяйством. Районы, где ранее располагались сельскохозяйственные лагеря, обогатились их производственно-людским потенциалом (с.Котовское – Ижморский район, Орлово-Розово, Новоивановка и др.). А так как лагерное хозяйство само не обновлялось, совхозы в конечном итоге получили изношенное наследство. Рабочие совхозов (бывшие з/к), не умея самоорганизовываться, приученные к «палочной» дисциплине, быстро пустили «по ветру» переданное хозяйство. Сегодня практически каждый второй совхоз в Ижморском, Чебулинском и других районах, территории которых принадлежали Сиблагу, либо уже развалился, либо развалится в ближайшее время.

В социальном плане воздействие лагерной системы в Кузбассе сказалось на высоком удельном весе бывших репрессированных, а также уголовников среди населения. До сегодняшнего дня в области ежегодно оседает около 10 тыс. отбывших свои сроки. Эти люди остаются здесь на постоянное жительство. В одном только г.Мариинске, где, ныне действующих насчитывается четыре колонии, СИЗО и областная туберкулезная больница для заключенных, на каждых четырех жителей приходится один з/к.

Социальная инфраструктура городов и поселков Кемеровской области – оставляет желать не только лучшего, но и просто желать. Во многих городах (Шерегеш, Шалым, Таштагол, Мариинск, Юрга, Прокопьевск, Кемерово, Новокузнецк и др.) как в 30-40-е годы заключенные построили дома культуры, детские сады, магазины, жилой массив, так до сего дня этим местные жители и довольствуются. Ветхость зданий, полуразрушенные заведения культуры, тесные детские садики и т.д. – это тоже лагерное наследие.

Лагерная система повлияла не только на количественные и качественные показатели экономического развития нашего края. Она самым безжалостным образом оказала воздействие, «неоценимую помощь» в формировании «нового типа» человека. По словам В.Д.Губина, была создана уникальная порода людей, «новый советский человек», который не умеет, не хочет и не любит работать, ни к чему не стремится, ничего не добивается и свою посредственность рассматривает как нечто положительное. Идеи X.Ортега-и-Гассета относительно «массового человека» вполне осуществились в нашей стране, по крайней мере, это можно сказать о значительной части населения.

Развивавшаяся в лагерях рабская психология (психология выживания) выплеснулась за пределы «лагерной зоны» и, попав в благоприятную среду на «гражданке», проникла во все жизненно важные сферы. Их можно перечислить: эксплуатация человека нижестоящего по социальной лестнице вышестоящим, готовность и «благодарность» «бывших» за эту эксплуатацию, так как в порядке вознаграждения последние получали какую-либо льготу. Повсеместное жульничество (приписки, халтура (туфта), взаимный обман) и как норма существования – всепроникающий цинизм и культ силы. Агрессивность одних, страх других, апелляция к насилию третьих в поисках защиты и покровительства – всеобщая убежденность в том, что только силовое решение проблем по настоящему эффективно.

Наследием лагерной системы можно назвать и подозрительность к любой инициативе (начальство видело в нем симптомы независимости), нетерпимость к проявлениям человеческого достоинства (в лагерях это означало вызов, бунт, а сами зэки могли усмотреть здесь провокацию).

Единство внутри- и внелагерного миров не сводилось лишь к единой психологии. Они строились по единой программе одними и теми же людьми. Эти миры объединяет единый «человеческий материал»: и «зэки» и лагерные работники с «воли» взяты и на «волю» возвращались, а их миграционные потоки и экономические связи окончательно скрепили административно-хозяйственную систему с лагерной. Ничего удивительного нет в обменном процессе «зона-воля» и «воля-зона». Взаимопроникновение лагерного образа жизни, лагерного мышления и т.д. в «цивильное» общество и обратно стало для советского государства, каждого его региона, неразрывной составляющей, передаваясь из поколения в поколение. И сегодня нам уже трудно разделить, что пришло с «зоны», а что ушло «туда».

Особенностью кузнецкого края периода 30-50-х годов стало превращение его территории в единую «зону». Единовременно здесь находилось (в послевоенное время) 8 (восемь) лагерей с общим числом лагерных пунктов, командировок, колонн, пересылок и т.д. – более 450 с составом заключенных свыше 130 тыс. чел в год.

Тяжелым наследием лагерной системы в Кузбассе можно назвать и экологическую проблему, связанную с массовой вырубкой леса, открытым способом добычи угля, химическим производством (выброс в атмосферу газов почти всей таблицы Менделеева) и т.д. Особенно опасной для области оказалась беспощадная вырубка леса на огромных пространствах, что повлекло за собой высыхание рек и речушек, гибели местной флоры и фауны. А отравление людей химическими выбросами химзаводов, центральных обогатительных фабрик и т.д. привело к новой, доселе неизвестной Кузбассу тенденции – смертности новорожденных и неродившихся детей. В регионе возросла по сравнению с российским показателем смертность по старости, заболеваемость всех категорий населения.

Изучение темы показало, что лагерная система, сформировавшаяся в 30-е и получившая расцвет в 40-е – первой половине 50-х годов – явление в истории страны, и особенно, Кузбасса весьма отрицательное, ставшее губительным как отдельно для личности, попадавшей туда, так и для общества в целом, зараженным психологической заразой. Символы лагерной системы до сих пор живут в Кузбассе – действующие колонии (сохраняется их большое число), высокая преступность среди населения, высокая смертность детей и стариков, травматизм и заболеваемость. Наиболее подвергнутой наследию лагерной системы оказалась молодежь, на которую, с одной стороны, давит своим грузом общегосударственный кризис во всех его проявлениях, а, с другой, сложившиеся традиции уголовно-преступных групп, втягивающих в свои ряды несознательную молодежь.

В кузбасских лагерях самыми распространенными были общий и строгий режимы. Общий применялся в лагерях, где выполнялись контрагентские работы (Кузбасслаг, Кемероволаг) или труд был сельскохозяйственным (Сиблаг). В лесных лагерях (Севкузбасслаг, Южкузбасслаг, режим всегда был строгий. Это объясняется тяжелым физическим трудом с применением наказаний (голодом, ШИЗО, ограничением переписки), а также античеловеческими условиями быта. В таких условиях, дабы избежать восстания заключенных, сохранить порядок в лагере – режим усиливали, расширяли наказания и запреты.

Основными факторами, определявшими степень строгости лагерного режима, являлись, во-первых, характер статьи, по которой были осуждены лагерники, во-вторых, характер выполняемых работ. Второе, как правило, зависело от первого. Так называемые «контрреволюционные элементы» отправлялись на наиболее тяжелые работы, где возможностей для выживания не оставалось. На протяжении всей истории существования лагерной системы ситуация не менялась. Изнурительный, нечеловечески тяжелый труд в лагерях был как в 30-е, так и в 40-е годы.

Любопытны методы повышения производительности труда в условиях принуждения, насилия и, конечно, превращения лагерника в «рабочий скот». Известно, что в лагерях повсеместно распространялись все мероприятия, вводимые в гражданском обществе, направленные на рост эффективности, производительности труда, как-то: соревнования, ударничество, рационализаторство. Заставить человека, лишенного свободы, несправедливо посаженного на долгие годы в железную клетку, творчески относится к своим обязанностям, воодушевленно «вкалывать» ради светлого «коммунистического» идеала, который навряд ли могли увидеть истощенные непосильным трудом и тягчайшим бытом люди, по меньшей мере, издевательство. Между тем, архивные документы свидетельствуют о широком распространении данного явления. Он внедрялся в 30-е так и в 40-е годы без изменений.

В сороковые годы условия режима, его характер менялись в силу изменений (особенно в годы войны) политической обстановки как в стране, так и на международной арене. Например, в моменты отступления советских войск вглубь страны, режимные требования в лагерях резко смягчались, служба охраны и надзиратели становились более человечными и внимательными к заключенным, иногда давалась возможность день-два отдохнуть или работать на объектах менее 10 часов, разрешалась активная переписка с родными и т.д. Такие периоды «отдыха» для заключенных продолжались недолго. Наступления Советской Армии на фронтах резко меняли условия содержания заключенных. Ужесточался режим, повышались требования к осужденным, ограничивались льготы и поощрения, затягивалась «удавка» на шее лагерников. Подобная нестабильность режимных условий в лагерях объяснялась довольно просто. «Контрреволюционный элемент», находившийся в те годы в лагерях в большом количестве, потенциально мог быть готов, как считали наши государственные деятели, своим недовольством, неподчинением общим нормам и требованиям поддержать военного противника и из тыла нанести удар по советской власти. Если считать, что лагерей достаточно хватало по всей России и численность содержащихся в них «каэров» была высока, то удар этот мог быть мощным.

Важнейшими компонентами в организации лагерного режима являлись поощрения и наказания заключенных. Помимо чисто административного значения они применялись и с целью «воспитательного воздействия» на заключенных. Чаще всего основанием для поощрения заключенных служило соблюдение режима, добросовестное отношение к труду и высокие показатели в работе. Наиболее распространенной формой поощрения являлось их зачисление на улучшенное питание.

Формально в юридической литературе, в приказах, инструкциях, исходивших из Главного Управления лагерей и Наркомата внутренних дел, объявлялось, что режим в лагерях организуется в соответствии с правовыми принципами: социалистической законности, гуманизма, целесообразности, сочетания карательного и воспитательного воздействия. На самом деле архивные материалы показывают, что данные принципы оставались не только лишь декларированными на бумаге, но в реальной жизни практически невостребованными, игнорируемыми охранными и управленческими структурами лагерей, утверждаемыми приказами сверху, требовавшими ужесточения мер наказания к любому инакомыслию. Этой же цели служила местная лагерная печать. Она способствовала «обработке мозгов» заключенных, и по ее содержанию трудно было представить читателя, коему она предназначалась.

Говоря о режиме, следует затронуть вопрос о питании. В лагерях питанием стимулировали труд и поведение заключенных, им же и наказывали. Продовольственная политика состояла в том, чтобы держать людей в полуголодном состоянии. Возбуждая надежды на небольшое улучшение питания, тем самым заключенным давали «стимул» для увеличения выработки. За дополнительные сто граммов хлеба и кусок рыбы заключенные старались до изнеможения. Вопрос о продовольственных ресурсах, необходимых для обеспечения всего состава заключенных и охраняемых их лиц, представляет большой интерес, т.к. в лагерной системе он превращался в вопрос жизни и смерти.

По данным годового отчета ГУЛАГа за 1940 год план товарооборота (в год) по всей торговой сети ГУЛАГа вместе с общественным питание составлял 800 млн. рублей. Много это или мало? На каждый лагерь со всеми его структурными ответвлениями (лагпункты, командировки, ОЛП и т.д.) в год приходилось 15 млн. рублей (54 лагеря), в месяц сумма составляла 1 млн. 250 тыс. рублей. Для сравнения. Все строительство Горношорской железной дороги получало в год от государства 15-17 млн.руб. Могла ли торговая сеть, например, Горшорлага иметь товарооборот в торговле 15 млн.руб.? Очень сомнительно. Более того, практически не реально. Ни один лагерь Кузбасса не имел в обороте такие средства, даже если он продавал свою продукцию, а не сдавал государству безвозмездно. Может быть, в других регионах находились состоятельные лагеря, но только не в Сибири.

Плохое питание, отсутствие одежды, холод также были бичем для «перевоспитываемых». Голгофой называли заключенные штрафные изоляторы и лагерные тюрьмы, куда отправляли всех, кто отказывался от работы или нарушал лагерный режим.

Антисанитарное состояние зон, истощенный организм способствовали возникновению среди заключенных различных эпидемий. Возникали они и в Сиблаге, Горшорлаге, в частности сыпной тиф, дизентерия. Однако их быстро локализовывали. Повсеместно заключенные заболевали цингой, пеллагрой, туберкулезом, «алиментарной» дистрофией. Лечение больных, ввиду отсутствия лекарств, фактически не проводилось. По воспоминаниям бывших заключенных, больных туберкулезом лечили только терпингидратом. Выживать приходилось самим. В результате многие умирали. Количество умерших в Сиблаге назвать невозможно, т.к. эти сведения проходят нерегулярно, разрозненно. Однако по доступным сегодня документам можно заключить, что смертность в Сиблаге все- таки не была высокой. Если, например, на Колыме смертность достигала 30% и выше от состава контингента, то в Сиблаге достигала лишь – 1,5%-1,8%; в Горшорлаге – до 15%.

Среди всех лагерей Кузбасса лишь Сиблаг способен был частично восстановить физические силы заключенных. В годы войны в числе наиболее значимых задач в деятельности Сиблага стояла именно задача оздоровления заключенных. Для восстановления их физического состояния в лагере с 1942 года начали организовывать оздоровительно профилактические пункты (ОПП). Непосредственным основанием для этого послужил приказ НКВД СССР № 067 от 2 марта 1942 года, подписанный Берией, «Об организации ОПП».

Во вновь созданных в послевоенный период кузбасских лагерях (Кемероволаг, Кузбасслаг, Севкузбасслаг, Южкузбасслаг, Камышлаг) режим отличался от 30-х – первой половины 40-х годов целевым назначением (отсутствовала установка на физическое уничтожение заключенных). Опыт работы развития лагерной системы показал руководству страны и Главному Управлению лагерей «достоинства» бесплатной рабочей силы в деле решения государственных задач. На спецконтинтент лагерей стали смотреть не только как на преступников, врагов народа, но и как на значительную производительную силу государства. Война оказала влияние на переоценку многих явлений и процессов, происходивших в России, в том числе по вопросу о роли и значении лагерной экономики. Тем более что последняя действительно стала неотъемлемой частью всего народно-хозяйственного комплекса страны и не считаться с этим было нельзя. На примере Кузбасса этот тезис выглядит достаточно убедительным. За годы войны, например, Сиблаг производил сельхозпродукции значительно больше, чем колхозы и совхозы. Так, лагерь поставлял более 35% сельхозпродукции ко всей производимой в области, зерна – свыше 60%, молочных продуктов – до 71% (от одной коровы в лагере надаивали около 30 кг в день, в колхозах и совхозах – в 2 раза меньше).

Режим, условия содержания и быт в лагерях Кузбасса, мало чем отличавшихся от таковых в других лагерях страны, за 30-50-е годы претерпел изменения как в сущностном, так и формальном плане. Если в период становления лагерной системы, в условиях открытой борьбы государства против собственного народа (в 30-е гг.), он выполнял главную функцию устрашения, подавления и даже уничтожения личности, являя собой почти средневековый образ мракобесия, то в годы войны и особенно в послевоенный период, цели и задачи лагерного режима стати меняться, приобретая окраску некоторой человечности. Однако считать, что он служил делу перевоспитания «оступившихся», значит ничего не понять в системе репрессий, насилия и унижения, осуществлявшихся в стране в условиях тоталитарного общества. В послевоенный период лагерный режим окончательно стал служить производственным целям, а его воспитательная функция безвозвратно потерялась в лабиринтах формальной работы культурно-воспитательной части (КВЧ). При нерешаемых бытовых проблемах, воспитательная функция режима нормально работать не могла. Призванный «перевоплощать» человека-преступника в человека-личность, он в конечном итоге достигал иных результатов. «Благодаря» лагерному режиму заключенные окончательно теряли свою индивидуальность и лишь немногие «вопреки» этому режиму поднялись выше, чем они являлись до ареста. Сегодня известны примеры духовного преобразования Д.Андреева, О.Волкова, Д.Панина и других, оставивших после себя высокодуховные произведения. Режим сталинских лагерей, сохранивший свои бесчеловечные методы, глубоко парализовывал души своих жертв, и продолжает делать свое «черное дело» сегодня.