Клуб экстремального отдыха "Мустаг"

7 января все любители и ценители наивной живописи отметили 103-летие со дня рождения художника Ивана Егоровича Селиванова. К имени Селиванова можно приложить множество превосходных эпитетов, но все они, тем не менее, будут недостаточны для определения величины этого человеческого и художественного явления. Лучше всего, думается, сказать, что Иван Селиванов был живописцем, писал жизнь. А уж его величину каждый его почитатель определит для себя особо.

Однажды режиссер-документалист Михаил Литвяков, снявший Ивана Селиванова в фильме «Люди земли Кузнецкой», потрясенный ранним уходом из жизни своих друзей, в письме обратился к художнику с вопросом: что такое человек, смерть, жизнь? Ответ занял половину ученической тетради: «… Человек есть создатель хлеба – пищи и всех ценностей. Это самое главное. Это и есть жизнь человека… Конкретного ответа на вопрос «жизнь»? я еще ни от кого не слыхал. В этом слове содержится все находящееся в природе и в самой земле живое. Пойми. Мертвого нет ничего…»

Эти слова: «Пойми. Мёртвого нет ничего», подчеркнутые Селивановым, поразили тогда Литвякова. Была середина 70-х годов ХХ века. Застойная удушливая атмосфера уже легла на умы интеллигенции. Творческая молодежь мучилась вопросами: что такое культура, духовность, равнозначны ли они цивилизации и образованию? Мучился этими вопросами и Литвяков. И после селивановского ответа, вспомнив его изображения собак, котов и овец с пронзительно-выразительными человеческими глазами, сквозь которые смотрела на мир душа художника, Литвяков подумал: «Быть может, это и есть духовность: относиться к миру, как к единому живому целому».

Есть в том пространном письме-ответе и еще одна типично селивановская фраза: «Не верящий ни во что человек – есть идиот«. Захочешь сказать лучше, а не скажешь.

Выразителем самобытности земли Русской называл Селиванова член-корреспондент Академии художеств СССР заслуженный художник РСФСР С.М. Никиреев. Сам же Иван Егорович про себя писал: «В океане человечества моя личность – фигура не знатна, как капля воды«…

Правда, это была такая капля, нравственная крепость которой сейчас приводит в изумление многих: «Предлагали, предлагали мне, чтоб я в зарубежный музей работу продал. Когда выставка за рубежом была. Только я не отдал работу, а по совести – так сперва колебнулся. Потом долго думал: как это я лик свой запятнал – даже мысль такую в душу пустил. Это же как бы я мысленно Отечество хотел продать. Моя работа – для моей Родины«.

Ивана Селиванова нередко сравнивают с великими самобытными художниками Винсентом Ван Гогом, таможенником Руссо, Нико Пиросмани. Встать в один ряд с этими людьми, несомненно, очень почетно, но Иван Егорович, в отличие от перечисленных художников, был еще и мудр глубокой народной мудростью. Он был прост до бесхитростности и глубок до беспредельности. Его записи поражают и еще долго будут поражать читающих их. Не знаешь, чего в Селиванове больше, – таланта живописного или литературного. На выставках его произведений приходилось видеть, как зрители по нескольку раз обходили его картины и рисунки, а потом надолго застывали возле огромных из желтой оберточной бумаги «записных листов».

А ведь Селиванову жилось, особенно после смерти его жены Варвары Илларионовны, так плохо, что сердобольные женщины, убиравшие изредка в его доме и приносившие ему продукты, плакали от жалости к его судьбе. Однако он рисовал, писал, жил. Какая сила заставляла его изо дня в день брать в руки карандаш, кисть или перо? Талант, необходимость, понимание своей особой жизненной роли?

Его труды открылись нам, кузбассовцам, в 1985 году, когда свежий ветер перестройки только начал прогонять застойный воздух прежней эпохи. Их появление не сравнишь ни с ветром, ни даже с вихрем – они буквально взорвали нашу провинциальную действительность. На его первую (и, к сожалению, последнюю) полную выставку в Художественном музее, ходили как на демонстрацию торжества человеческого духа. А маленький (полтора метра в кепке и кирзовых сапогах) и живой Иван Селиванов стоял возле своего автопортрета и смотрел на посетителей мудро, спокойно и немного печально: кто-кто, а уж он наверняка знал, что время, когда трудно было не только свободно трудиться, а и просто жить, безвозвратно уходит в прошлое, а у порога стоит новая жизнь.
Но пожить в ней Ивану Егоровичу уже не довелось.

«Представить картину жизни я не могу. Все передумано мной о себе. Сжимаюсь от холода в своей лачуге-избушке в пору ночную. Я стал худой, книзу расту. Земля горбит меня ежедневно, и какая же смерть ожидает меня с минуты на минуту? Зачем я существую на земле, на бугре, в избушке? Зачем я белый свет копчу? Кому я нужен?»

Эти отчаянные строки художник Иван Егорович Селиванов записал в памятной тетради в последние годы жизни. За окном стучала стужа, к холодной печке жалась кошка Алексеевна. Все в доме было ветхо, изношено, и сама жизнь казалась Ивану Егоровичу пустой и никчемной. Он еще не знал, что пройдет совсем немного времени, и из своей ветхой лачуги он переселится вначале в пансионат для пожилых людей в поселке Инской, а еще позже рядом с пансионатом специально для него и по его пожеланиям будет выстроен домик, куда он вселится как полноправный хозяин. А вслед за житейской обустроенностью и благополучием придет и слава земная. В поселок Инской к Селиванову потянутся его почитатели и поклонники его таланта. Будут приходить и такие, кто захочет услышать от Ивана Егоровича редкое в те времена слово правды.

Подсказывая строителям, как строить новый дом (он, кстати, по расположению комнат почти полностью соответствовал старому, прокопьевскому), Иван Егорович не знал, что работать ему в нем не придется. В последний год жизни художник ослеп и не мог уже ни рисовать, ни писать своих проникновенных дневников. Но, возможно, ему это уже не было нужно. К концу жизни Иван Егорович, прошедший труднейший жизненный путь, накопивший великий опыт и знания, стал тем, кого на Руси издревле называли «старцами». Он всегда был мудр народной мудростью. В старости она проявилась особо.

Новокузнецкий искусствовед Галина Степановна Иванова, руководитель салона «Художник» в городской библиотеке имени Н.В. Гоголя, одна из тех, кто хранит память об Иване Егоровиче, вспоминает, что в последний год своей жизни художник редко оставался один.

- Он считал, что не может никому отказывать во встрече. Вероятно, ему было трудно постоянно с кем-то общаться. Он любил одиночество, свободу. «Свободу почитаю превыше всего». Но его до крайности развитые деликатность и совестливость, наверное, не позволяли ему отказывать посетителям. Возможно, он думал, что расплачивается таким образом за свой удобный и теплый дом. Но так же возможно и то, что он уже осознавал свою миссию на земле, высокое значение своей жизни. Говорил: «У меня очень много планов. А вдруг я завтра умру?»

Умирал Иван Егорович Селиванов в больнице. Угасал тихо, как костер. К нему приходили друзья, знакомые. Удивлялись глубокому спокойствию лица. Фотографировали. Уходили с ощущением прикосновения к чему-то небывалому.

Умер Иван Егорович Селиванов 1 марта 1988 года. Хоронить Ивана Егоровича съехалось много людей. Официальных лиц, почитателей, друзей. Это и был ответ на печальный селивановский вопрос: кому я нужен? Оказалось: многим был нужен Иван Селиванов. И как художник, и как человек, и как народный мыслитель.
Через год беловский скульптор Николай Козленко изваял памятник Ивану Егоровичу. Сделал его большим (2,5 метра высотой), значительным. Предполагалось, что встанет памятник возле дома Селиванова во дворе пансионата в поселке Инской. Но оказалось, что дом уже был занят семьей главврача пансионата, и памятник был установлен на могиле Ивана Егоровича. Такой памятник на местном кладбище один, возвышающийся среди крестов и пирамидок со звездочками. Таким же одиноким и единственным был и сам Иван Егорович Селиванов. И так же возвышался над обыденной жизнью, во что, однако, сам, пока был жив, не верил.

Иван Егорович любил записывать мысли, связанные с изображаемыми героями. Под рисунком Наполеона записано: «О вас народы мира толковали и толкуют и сейчас. Вы были мудрым полководцем, видели впереди судьбу, она подняла вас высоко и в бездну бросила тебя, талант твой вечен бесконечен, будет жить всегда в народе«.

Галина Степановна на ходу рассказывает связанную с Наполеоном историю. В 1980-х годах новокузнецкий скульптор Михаил Белякин взялся лепить Селиванова в полный рост. И задумался: а в какой рост? Дело в том, что в обычной жизни рост Селиванова был 154 сантиметра, но когда он расправлял грудь, рост увеличивался до 155 сантиметров.

Вот Белякин и спросил Селиванова, как его лепить: как Наполеона – в 154 сантиметра или как статного Селиванова – в 155? «Лепи как Наполеона», – ответил художник. Зная характер Селиванова, вполне можно предположить, что он считал французского императора ровней себе. От того, видимо, и перебивка в местоимениях в подписи под рисунком: от «вы» до «ты».

Впрочем, Селиванов своей самооценкой, похоже, не кичился. Он и к петуху обращался с той же величественной простотой: «Здравствуй, Петя! Я к тебе. Принес гостинца. Смотрю давно я на тебя. Стар ты стал, красу младую потерял. Пока живи, не умирай, красавец мой, тебя храню, как особую реликвию красоты твоей«…

Рисунок петуха с проникновенными строками под ним появился после того, как кто-то украл у Селиванова из стайки кур. Петух сохранился, спрятавшись в хламе, и стал с тех пор не только моделью, но и другом художника. Как кошка Алексеевна, с которой Селиванов вел долгие разговоры зимними вечерами, а потом записывал их в сшитые суровыми нитками тетради.

«Мы – я и ты – живем в одних условиях, изба у нас одна, только названия разные, твоя половина называется стайкой, а моя кухней, но температура тепла почти одинакова, что у меня на кухне, то у тебя в стайке. Может, у тебя похолоднее, но зато посытнее. Ты, Алексеевна, там нет-нет, да полакомишься, то есть поймаешь крысу или мышь, а я что… У меня нет такой ловкости, как у тебя. Ты намного моложе меня, а я что – всю жизнь прожил, а… купить такой говядины не могу«…

Говорят, гений сам выбирает себе время и место рождения. Представить Селиванова живущим в нашу «приватизированную» эпоху невозможно: места для таких, как Селиванов, в нашем пространстве нет. Ему было хорошо как раз в прошлом веке, рядом с «сокровенными людьми» Андрея Платонова, «чудиками» Василия Шукшина, «ваньками» Бориса Шергина. Он и рисовать-то начал не как все, а по своему, по-селивановски.

Пошел однажды в магазин (было это в начале сороковых) за табуреткой и случайно увидел живописный рисунок. Стога сена на лугу. И цену: 3 тысячи рублей. «Вот мля», – сказал бы про это герой Шукшина. Впрочем, и Селиванов задумался: три тысячи за такую маленькую картинку?! И решил нарисовать что-нибудь сам.
Все лето корпел над рисунком зайца. Не получилось. Тогда изобразил воробья и отправил рисунок в Москву, в Комитет по делам искусств. Оттуда уже его через Академию художеств переслали на курсы заочного обучения живописи.

На курсах воробьишку приняли и велели рисовать еще. Селиванов не заставил себя ждать. Оказалось, что образы природы, людей, окружающих предметов жили в нем всегда. И они потоком полились на бумагу. Тут уже за головы взялись преподаватели курсов. Ученик не признавал перспективу и рисовал все так, как видел. Его пытались поправлять, а он в ответ писал: «Ваша грамота отскакивает от меня, как от стенки горох«. «И тогда, – вспоминал один из учителей Селиванова, Юрий Григорьевич Аксенов,- мы поняли, что его нельзя трогать. Художество было для него не самоцелью, а способом развивать себя и откликаться на боль мира».

Природный талант, конечно, быстро вывел Селиванова из ученической поры, зато, не подверженный жесткому учительскому давлению, Селиванов сохранил в себе и страсть к учебе, и умение видеть, а главное, откликаться на мировую боль. Особенно хорошо это видно на портретах животных, которых художник изображал особо тщательно и любовно. Собака, лань, обезьяна, курица, лев, слон… Все они с грустными и выразительными, «селивановскими», глазами.
Особенно трогательным вышел кот Вася – «Рыжий кот на синем снегу».

Его «портрет» возник после смерти жены Ивана Егоровича – Варвары Илларионовны, Варюши. Юрий Аксенов вспоминает, что в середине 70-х Иван Егорович вдруг замолчал: не было от него ни посылок с работами, ни писем. Забеспокоились, не случилось ли чего? И вдруг через год приходит картина: сидит на снегу селивановский кот Вася с печальными глазами. и преподавателям стало ясно: случилось несчастье.

Преподаватели курсов, обучавшие Селиванова – Юлия Ферапонтовна Лузан и Юрий Григорьевич Аксенов, конечно, догадывались о том огромном таланте, который таился в их прокопьевском ученике. Но когда в 1960 году он прислал им портрет девочки, изумились даже они. Сам Иван Егорович написал о своей работе просто: «Девочка, которая на портрете, была в вечном движении. Ребенок, лет пять-шесть, не заставишь посидеть, поговорить«.

Это было озарение Селиванова, его «звездный час». Специалисты сразу назвали «девочку» «самодеятельной Джокондой», увидев в ней «этнический сказ художника о родном Севере. В золотисто-солнечном колорите этой работы внимательному взору виделся неброский северный пейзаж, оставшийся навсегда самым дорогим воспоминанием художника», – Юрий Аксенов.

После девочки к Селиванову пришло настоящее признание. От него начали ждать новых шедевров. И он ответил. После «Девочки» в Москву пришли «Автопортрет в железнодорожной фуражке», «Собака», «Букет», «Обезьяна», «Лошадь». Почти у всех изображений была своя предыстория, читавшаяся в глазах изображенных людей и животных.
На проходящих в Москве выставках самодеятельных художников работы Селиванова получают самые восторженные оценки. Художник Р. Фальк, увидев его «Девочку», выразился кратко: «Берегите», имея в виду и картину, и автора, а искусствовед М. Алпатов в журнале «Творчество» писал: «И мы можем гордиться нашими самодеятельными художниками. Среди них имеются такие, которых можно поставить рядом с Нико Пиросмани и Анри Руссо, заслуженно занявшими свои места в художественных музеях».

В 1969 году известный режиссер-документалист М. Литвяков снял фильм «Люди земли Кузнецкой», одна из новелл которого была посвящена Ивану Селиванову, а в 1984 году вышел художественный фильм режиссера В. Прохорова «Серафим Полубес и другие жители Земли», в основу которого легла биография Селиванова, были показаны его работы.

Но это все было в Москве. В Кузбассе Иван Селиванов открылся широкому зрителю лишь в 1986 году, когда одна за другой прошли две персональные выставки художника: в Кемерове и Новокузнецке. Сказать, что публика была ошеломлена – значит сказать очень мало. Перед зрителями открылась наша, хорошо нам известная и в то же время какая-то совершенно новая действительность. Новая Вселенная. Зрители ходили и, потрясенные, пытали друг друга, отчего щемит сердце при виде грустной обезьяны и чем завораживает семья петуха?

Сам Иван Егорович Селиванов, маленький и неказистый, в новых кирзовых сапогах, непривычном пиджаке и фуражке, ничего не объяснял. Смотрел мудро и лукаво, словно не был причастен к тому ажиотажу, который разгорелся вокруг него, и только когда вставал рядом со своими автопортретами, становилось ясно – это все его.
Об автопортретах Ивана Селиванова нужно сказать особо. Об одном из них известный кинорежиссер Эльдар Рязанов сказал: «Пугачев», имея в виду могучую портретную стать художника. Но Селиванов, конечно, не был Пугачевым. Мы помним, у него был совсем невысокий рост и отнюдь не бунтарский характер. Вместе с тем на автопортретах Селиванов всегда изображал себя мощным, полным внутренней силы. Вот такой силы в нем было хоть отбавляй.

Евтушенко в свое время написал: «Поэт в России больше, чем поэт». Вслед за ним мы можем сказать: «И художник в России больше, чем художник». Особенно художник самодеятельный. Он не только художник, он еще и мыслитель, и преобразователь жизни. Светильник, к которому хлынули страждущие, когда он открылся всеобщим взорам.

Вот истинно российский парадокс: Селиванов, который никогда в жизни не был материально благополучен, которого жизнь гнала, низводила, которого одним хотелось жалеть, а другим гнать с глаз долой – этот Селиванов вдруг стал для многих и многих людей чистейшим источником, в котором они омыли свои глаза и души, а сделав это, по-иному взглянули на свет. Им думалось, что это они спасают, вытягивая из нужды, Селиванова. На самом же деле все было наоборот: это Иван Егорович своими картинами и дневниками спасал нас и наши души в те двусмысленные времена, когда застой уже окончился, а перестройка еще не наступила.

По циклу публикаций «Кузнецкого рабочего» под авторством Владимира Валиулина